Богородицк: 28 мая, вечер
Богородицк: 29 мая, утро
Богородицк: 29 мая, вечер
Богородицк – Киреевск – Тула: 30 мая, утро
Тула – Богородицк: 30 мая, вечер
Богородицк: 31 мая, вечер
Богородицк: 1 июня, утро
Богородицк – Епифань: 1 июня, день
Кимовск – Рязань: 1 июня, вечер
Рязань: 1 июня, вечер
Рязань: 2 июня, утро
Михайлов: 2 июня, вечер
Рязань: 2 июня, ночь
Рязань – Муром: 3 июня, утро
Муром: 4 июня, утро
Муром: 4 июня, вечер
Нижний Новгород: 5 июня, утро
Бор – Йошкор-Ола: 5 июня, вечер
Йошкар-Ола: 6 июня, утро
Казань: 6 июня, день
Набережные Челны: 6 июня, вечер
Набережные Челны: 7 июня, утро
Тимьянск: 7 июня, вечер
Тимьянск: 8 июня, утро
Тимьянск: 8 июня, день
Тимьянск: 8 июня, вечер
Тимьянск – Нефтекамск: 9 июня, утро
Тимьянск – Уфа: 9 июня, день
Уфа: 9 июня, вечер
Уфа – Тимьянск: 10 июня, ночь
Екатеринбург: 10 июня, день
Тюмень: 10 июня, вечер
Тюмень: 11 июня, утро
Омск: 11 июня, вечер
Новосибирск: 12 июня, утро
Новосибирск: 12 июня, вечер
25 часов спустя
Тимьянск: 8 июня, день

Гулять дальше никто не захотел. Кто говорит, что хочет пожрать нормально, кому-то нужно срочно принять душ, а у кого-то важные планы. В итоге мы провожаем всех по домам, оставшись своим основным костяком: я, Макс, Антон, Трюф и Стася. Однако погулять долго нам тоже не удаётся.

– Макс, мама написала, что уже подъезжает, просит на автаке встретить, – сообщает Настя.

– Ну, ладно, мы погнали тогда, – говорит Макс, пожимая мне руку и обнимаясь с Антоном и Трюфом. Меня же обнимает Настя, хотя остальным она всего лишь машет рукой, после чего они с Максом уходят.

– Ну ладно, я тогда тоже погнал, а то завтра бурная ночка ожидается, – ухмыляется Антон, тоже пожимая нам руки, и уходит.

И мы остаёмся с Трюфом наедине. Неловко.

– Ну, пошли тогда ко мне, что ли, – печально вздыхает он.

И мы идём. Идём в абсолютной тишине, в тяжёлом молчании, давящим на нервы. За все эти дни, что я провёл с пацанами, я очень редко видел, чтобы Трюф вообще разговаривал или как-то активничал. С самого первого дня, когда мы собрались вчетвером, он как бы был с нами, но в тоже время – и нет. Он был один, где-то отдельно, в стороне, зажатый и скрытый, иногда отвечающий на чьи-то вопросы и посмеющивайся над чужими шутками, но он никогда не брал инициативу на себя. Он соглашается на всё, что предлагают пацаны, даже если это, возможно, ему самому не хотелось, лишь бы держаться их планки, лишь бы не лишиться их компании. Он ведёт себя… точно как я. И меня это пугает.

И мы идём всё дальше, оба уткнувшись взглядом в асфальт, и думаем о чём-то своём.

– Ну и вонь, – вырывается у меня, когда в нос внедряется противный запах.

– Походу кто-то газету жжёт, – буркает Трюф, кутая нос поглубже в воротник кофты.

– Причём отсыревшую.

– И очень старую.

– Наверняка какая-нибудь «Красная звезда» или «Комсомольская правда».

– Наверное, всё-таки «Комсомолка», потому что в «Звезде» свинца больше.

– А ты это как определяешь? – смеюсь я, представляя, как он нюхает старые газеты.

– Не знаю, – в ответ смеётся Трюф. – У меня просто бабушка до сих пор их покупает, вот как-то привык.

– Моя тоже, кстати.

– Да бабушки, по-моему, все одинаковые.

– А твоя тоже пульт в целлофановый пакет засовывает? – ухмыляясь, спрашиваю я.

– И ещё скотчем его обматывает, – сквозь слёзы говорит Трюф, начиная закатываться.

Мы с ним хохочем на всю улицу, и, едва успокоившись, продолжаем разговор. Одна тема сменяется другой, третьей, четвёртой, и слова вытекают легко и непринуждённо. Если во время разговоров с Аней, Михой или даже Викой я обдумывал каждое слово, прежде чем выразить мысль вслух, боясь ляпнуть что-то не то и испортить о себе впечатление, то… с Тимохой всё по-другому. С ним проще. Я делюсь с ним своими мечтами, страхами и секретами, не чувствуя никакой замкнутости, будто не общаюсь с едва знакомым пацаном, а излагаю свои мысли в личном дневнике в чистом виде – как это и есть у меня в голове.

И в какой-то момент я понимаю – внутри он такой же, как и я. Мы с ним родственные души. Одинаково чувствуем, одинаково мыслим. Только живём по-разному. Потому что я всю жизнь пытаюсь скрыть от людей себя настоящего, а он – такой, какой есть. Всегда.

– Блин, мне уже так есть хочется, – жалуюсь я через некоторое время, надеясь на то, что баба Тоня приготовила на ужин целый пир.

– Пошли за сырками зайдём? – предлагает Тимоха.

– Они ещё продаются? – удивляюсь я. Для меня творожные сырки – это нечто далёкое из детства, такое же как «Здрайверы», «Скелетоны» и жвачки «Хуба Буба», «Дядя Стёпа» и «Сорвиголова».

– Конечно, – усмехается Тим. – Я их обожаю, у меня обычно весь морозильник ими завален, но вчера как раз всё кончилось.

Мы заходим в магаз, и Тимоха целенаправленно устремляется к молочному разделу, набирая целую охапку различных сырков и идёт на кассу. Выгребая из карманов всю мелочь, он оплачивает покупку. Мне неловко от того, что он тратится на меня, но я сам же все деньги оставил у Макса дома.

Мы разделяем все сырки пополам и рассовываем их по карманам. Выйдя на улицу, решаем посидеть и поесть на лавочке, раз торопиться всё равно некуда, а погода под вечер стала прекрасной.

Свернув за магаз, мы заходим в ближайший двор, но все лавочки под завязку заполнены подъездными бабками, которые кудахчут, словно курицы на насестах, поэтому мы усаживаемся на детские качели и разгребаем свою добычу.

– У меня раньше любимый сырок был «Рыжий Ап», – вспоминаю я. – Так и не смог понять, лис на нём был нарисован или ещё кто…

– По-моему, там чебурашка крашенная была, – смеётся Тим, но тут же сникает. – Тоже его любил, но их не продают сто лет… У меня теперь вот этот самый любимый, – он показывает на КЦ-шный сырок с ванильным вкусом. – Он, кстати, самый дешёвый из этих. Жаль, что только один был… Держи, – он протягивает сырок мне.

– Но… он же твой любимый? – недопонимаю я.

– Ну? – Тим смотрит на меня, как на дурака, а я всё никак не соображаю.

– Так зачем ты мне его даёшь, если он единственный?

– Потому что я хочу, чтобы ты попробовал мой любимый сырок, – с расстановкой поясняет он.

У меня в голове будто что-то взрывается. Конечно, меня тоже учили делиться и всё такое, да и к тому же это всего лишь обычный сырок, но… поступок Тимохи для меня равносилен чему-то благородному, какой-то огромной щедрости, на которую я сам бы никогда не пошёл.

Я в жутком смущении беру сырок, вытаскиваю его из обёртки и ещё некоторое время пялюсь на него, как на нечто ценное. А затем разламываю его пополам и одну часть вручаю Тимофею.

– Спасибо, – сквозь улыбку отвечает он, и мы одновременно закидываем сырки в рот.

– Мм, а он ничё так, – произношу я, смакуя ванильный вкус.

Ещё некоторое время мы уплетаем сырки, попутно делясь воспоминаниями из детства. Как играли в магазин, представляя, что листья деревьев – это деньги. Как стреляли рябиной из напальчников, натянутых на обрезанные горлышки бутылок. Как летом поливались водой из шлангов, водяных пистолетов или даже тех же бутылок, проделав в крышках отверстия. Как делали салаты из цветов и травы. Как собирали фишки и наклейки и обменивались ими с другими. Как на сдачу, полученную после похода в магазин, покупали жвачки по рублю и как слизывали йогурт с этикеток. Как бежали после школы домой, чтобы успеть на любимый мультик и как претворялись спящими на диване, чтобы родители отнесли на кровать на руках.

– Слушай, а почему ты с бабушкой живёшь? – приходит мне в голову вопрос. Может, он и бестактный, но после такого душевного разговора стираются между запрещёнными и разрешёнными темами стираются все рамки. – Где родаки твои?

– Они… далеко, – неохотно отвечает Тимоха. – В Нидерландах.

– Типа в командировке?

– Ну, не совсем. Живут там.

– Они приезжают хоть?

Тимоха качает головой, опустив взгляд и сильно сомкнув скулы.

– Им там лучше. Пусть живут.

И, больше не говоря ни слова, он начинает раскачивать качели. 

© Дмитрий Ткаченко,
книга «150 часов до встречи».
Тимьянск: 8 июня, вечер
Комментарии