Примечание
1 глава
2 глава
3 глава
4 глава
5 глава
6 глава
7 глава
8 глава
9 глава
10 глава
11 глава
12 глава
13 глава
14 глава
15 глава
16 глава
17 глава
18 глава
19 глава
Эпилог
2 глава
Я вбежал в дом весь мокрый и дрожавший от холода. Я долго стоял в прихожей, восстанавливая силы после таких масштабных перепадов настроения. Сначала я чувствовал себя "ничем", вмиг после этого забоялся небесного гнёта, а теперь я стою в тёплой прихожей, слышу медленные шаги на кухне, чувствую своим носом запах горячего, сладкого уюта, создававшегося в духовке моей милой старушкой-бабушкой.

В маленьком жёлтом домике моей бабули Светы - точнее, Светланы Николаевны - в любую погоду было хлопотливо, шумно. Заходя в эту небольшую, всегда залитую солнцем обитель, я почти мгновенно начинал ощущать комфорт, радость от своего прихода и волны запаха, ставшие чуть ли не родными моему чутком носу, исходящие из прелестной кухоньки. Улыбка сама показывалась на моём  худом лице, постоянно полном своих проблем и забот. В этом месте я забывал даже самое злое, самое грустное и самое важное, ведь в нём было не до того. Только и хотелось скорее присесть за стол и пуститься в приятные, наполненные смыслом разговоры с моей лёгкой, трудолюбивой и хлопотливой, как пчёлка, бабушкой. Если же разговор не клеислся - из-за большой разницы в опыте и возрасте это происходило часто - мы молча слушали радио, по которому играли песни для пожилых каждый раз, как я приходил. Есть в этих песнях своя сказка - вечно грустные, полные эмоций, часто несопоставимых друг с другом, сочетавшие в себе меткие, прямые слова, они веселы - и это не противоречие - и понятны, ласкают душу, а в особенности если в горло льется горячий черный чай с лимоном из эмалированной расписной кружки, пропахшей стариной ещё в годы бабушкиной матери.

Этот раз был таким же радостным, как и предыдущие - моя милая старушка в своём клетчатом фартуке с полоценцем в руке и чуть недоумевающим лицом вышла из кухни, попав прямо навстречу мне. Оставалось лишь миновать недлинный коридор, с чем я уж точно справился, предварительно разувшись и обув дедовские тапочки.

- Боже мой, как ты умудрился попасть под такой жуткий ливень?.. Ты как будто специально! - я засмеялся над громким возмущавшимся, певчим голоском моей очаровательной бабушки.

- Может, частично ты и права.

- Тьфу ты! Молодёжь... - бабуля осуждающе "цокнула", - Мог бы уж промолчать... простудишься, не успеешь и глазом моргнуть! Живо в ванную, становись и мойся, да горячей воды не жалей. Я положу одежду под дверь, - и бабуля моментально направилась в комнату, противолежащую кухне - мою совсем крошечную спаленку. Из неё я слышал тихое возмущение своей пчёлки:

- Художники... нет в них человечного, о себе не думает, пусть хоть подумает обо мне. Проклятие, где здесь у него домашнее? Одни брюки да рубашки...

Я усмехнулся сам себе и направился в ванную. Там я быстро привёл себя в порядок, согрелся, чуть посмотрел на себя в зеркало. Я вспомнил древнегреческую историю Нарцисса и как этот прекрасный юноша влюбился в самого себя, от чего сильно страдал, хоть до того наказания даже не мог представить, каково было нимфам, безгранично любившим его. Я без смеха считал себя очень красивым: я был аристократично бледен, однако впалые щёки, чуть пухлые губы и веки были красными, точно яблоки, летом бывшие алыми, яркими, запоминающимися. Я был высоким и худым, что делало из меня некое мифическое существо, сильно напоминавшее вампира или другую нелюдимую тварь. Однако мои большие, дивные стеклянные глаза серого цвета позволяли усомниться в моей нелюдимости - так много они выражали эмоций, так они были прозрачны, что вся моя душа из-за них вывернута наизнанку. Мои волосы были густы, будто ветви молодых деревьев, локоны вились и прямо-таки растворялись в руках, превращаясь из каштана в невидимую пыль. Они спадали мне на лоб, если забыть их расчесать после душа, но даже если это и случалось, я не был недоволен - мне кажется, если бы боги существовали наяву, я бы повторил судьбу несчастного юноши Нарцисса.

Мы с бабушкой выпили чая, перед этим дождавшись полной готовности тыквенного пирога. Бабуля Света всегда чувствовала, когда я сибирался прийти к ней - она каждый раз была готова к моему приходу, как по расписанию. Дом был убран до блеска, моя одежда была постирана и приятно пахла порошком; в кастрюлях закипала вода, чайник задорно свистел, картошка жарилась, хрустя, а духовка чуть пыхтела от теста в большой резиновой формочке. Нарезались овощи, дверца холодильника вновь и вновь открывалась и закрывалась, а к моему приходу почти все угощения были готовы и ждали меня на столе в красивых расписных тарелках, тщательно помытых и высушенных.

Слушая падения капель дождя, я чувствовал все отличия ливня, под которым бежал, и ливня, стучащего по окну в надежде пробраться ближе ко мне, к бабушке. Я бежал под голой правдой, под эмоциональным шквалом, под страхом и печалью этого ливня, которые передавались мне через влагу, лившуюся как из ведра. Я видел все переживания, чувствовал трепет и слышал жалобный вой; я видел ту хрупкую, болезненную душу, переплетавшуюся с моими  одинокими слезами, амбивалентной радостью, печалью. А сидя в тёплой кухоньке, я был далеко от всяких проблем и страданий, чувствуя любовь бабули, прилив крови к щекам, ещё недавно бывшими синими от холода и опухшими от влаги. Я смотрел на ливень, как на объект красивый, как на алый цветок посреди чисто-зелёного луга. Я не чувствовал ливень, не слышал его так хорошо, как слышал, сопереживая на улице, убегая от грома и молний. Сейчас я добро любовался видом через окно, защищённый от всех мук этого явления природы. На улице, весь промокший я был мудр, а теперь я казался лишь диванным созидателем.
© Haate Murakami,
книга «Художники».
Комментарии