Дисклеймер. Рейтинг 18+
Персонажи I тома
Пролог
Часть I "Город потерянного лета" — Глава 1
Часть I Глава 2
Часть I Глава 3
Часть I Глава 4
Часть I Глава 5
Часть I Глава 6
Часть II "Пожалуйста, говори обо мне, когда я ухожу " — Глава 7
Часть II Глава 8
Часть II Глава 9
Часть II Глава 10
Часть II Глава 11
Часть II Глава 12
Часть III "У прошлого длинные тени" — Глава 13
Часть III Глава 14
Часть III Глава 15
Часть I Глава 3

***

Юджин не чувствовала тела. Ее словно подхватил, закружил и увлек за собой мощный бурный поток, грозя утянуть под толщу воды и сбросить вниз — с высоты на острые камни.

Голова кружилась. Под веками пульсировали и плясали красные точки. Безжалостный, сводящий с ума свет продолжал ослеплять, и Юджин вновь и вновь соскальзывала в холодную темную бездну небытия.

— Дарлинг, открой глаза. Только не отключайся. Пожалуйста, не отключайся! — голос Деррена, слишком взволнованный и нежный, чтобы быть ей приятным, доносился издалека. И дурацкое «Дарлинг» он произносил, как прежде, глотая «р». Будто в его мире ничего не изменилось…

Юджин застонала, попыталась открыть глаза, и тут же резкая боль пронзила ее насквозь. Вокруг все плыло и рябило. И лицо Деррена, склонившегося над ней, было нечетким и бледным, будто она смотрела на него сквозь мутную пелену. Будто он всего лишь привиделся ей.

Глаза закрылись — темнота победила.

Вечность спустя Юджин почувствовала, как Деррен подхватил ее на руки, и дернулась в испуге. Ей было страшно оказаться оторванной от земли и потерять надежную опору. Ей было невыносимо оказаться беспомощной в его руках.

— Тссс, не шевелись. Я держу тебя. Все хорошо. Все хорошо.

Юджин слышала его утешающий голос, слышала, как гремит гроза, как мимо, поднимая фонтан брызг, проезжает машина — и все эти звуки, множась в ее голове, причиняли одну только боль.

В темноте вновь вспыхнул яркий свет фар, наотмашь полоснул по лицу и сбросил Юджин в бездонную пропасть. Пальцы инстинктивно сжались в надежде за что-нибудь зацепиться, но поймали лишь влажную пустоту.

По лицу струилась вода. Вновь затошнило, перехватило дыхание. В судорожной панике Юджин попыталась поймать губами воздух, но тот застрял в легких.

Рука безвольно повисла. И вновь темная волна накрыла Юджин с головой.

***

Юджин очнулась, когда теплая ладонь скользила по щеке, решительно, но аккуратно убирая мокрые волосы с ее лица.

Вода куда-то отступила, остался лишь неясный ее шум. Яркий мгновение назад свет наконец померк, рассеялся, сменился спасительным полумраком. И стало легче дышать.

Вот только этот невыносимый голос продолжал сводить с ума и не оставлял в покое:

— Я здесь, все хорошо…

«Заткнись, заткнись, пожалуйста, заткнись!»

Меньше всего на свете хотелось, чтобы Деррен опекал ее. Тем более касался беспомощного тела, стаскивал тяжелое от воды пальто и усаживал ее на пассажирское сидение машины с такой осторожностью, будто Юджин — хрупкий, больной ребенок.

К шуму в голове добавились звук мотора и жужжание обогревателя. Но лучше уж так, чем настойчивый обеспокоенный голос, ранящий, точно нож:

— Дарлинг, не пугай меня так. Пожалуйста, посмотри на меня.

Собрав остатки сил, Юджин открыла глаза:

— Я посмотрела. Доволен? Теперь отвали! — И с гневным рыком оттолкнула Деррена.

Он растерянно заморгал. Затем нервно усмехнулся и покачал головой:

— Вижу, тебе уже лучше. — Подался назад и, отступив от машины, замер, исчерченный косыми стежками воды.

Юджин невольно сжалась: она все еще помнила другой дождь, другого Деррена, ее Деррена — и часть нее отказывалась забывать. Новый же Деррен, нахмуренный, с напряженным лицом, встряхнул головой, взъерошил мокрые волосы и широким жестом захлопнул пассажирскую дверь.

«Слава Богу…»

Юджин заставила себя вздохнуть, размеренно, глубоко. И замерла, давая картинке перед глазами успокоиться и перестать крениться.

Просторный потрепанный салон пыхал теплом, вкусно пах кожей и сухими травами, но отчего-то напоминал гроб. Согреться не получалось: мокрая одежда саваном липла к телу, холодная вода стекала с длинных, спутанных ветром волос и обжигала прижатые к груди руки. Вновь затошнило. А впрочем, плевать — главной проблемой Юджин был сейчас Деррен.

Сквозь залитое дождем лобовое стекло она видела нечеткий мужской силуэт, освещенный фарами, и едва сдерживалась, чтобы по детской привычке не скрестить-таки пальцы: вот бы Деррен стоял и стоял там, пока ливень не размоет его, словно картинку, нарисованную тушью на окне.

Но, как назло, вскоре дверь со стороны водителя распахнулась, впустив в салон грохот грозы, и Деррен, отбросив в сторону непогашенный окурок, сел за руль.

— Спасибо, что соизволила прийти в себя, — произнес он чужим ровным голосом и, стукнув ладонью по крышке обогревателя, заставил тот работать шустрее. Затем стянул мокрую куртку, швырнул на заднее сидение и вытащил откуда-то початую бутылку виски.

— Выпей, поможет согреться. — На Юджин он даже не взглянул — единственное, за что она была ему благодарна.

Несколько секунд Юджин с сомнением смотрела на бутылку: забыла уже, когда в последний раз добровольно притрагивалась к алкоголю — и все же не смогла удержаться. Ей было холодно, ей было плохо, и она ненавидела в эту минуту весь чертов мир.

Стараясь не коснуться пальцев Деррена своими, израненными, стертыми в кровь, Юджин осторожно взяла бутылку — но крышку свинтила решительно. Затем затаила дыхание и сделала пару быстрых глотков. С непривычки горло обожгло. Юджин надсадно закашлялась, прижала к губам стиснутый кулак и с недовольством уставилась на Деррена:

— Паршивое у тебя виски, знаешь ли. Погоди… ты же не пьешь.

— Теперь пью.

— И куришь. Дьявол! Сейчас окажется, что и ты изменился? Что, для тебя эти пять лет тоже прошли не без следа?

Деррен наконец посмотрел на Юджин, и губы его искривила легкая, но жесткая усмешка:

— Ну я почти избавился от акцента. Теперь он различим, только если я волнуюсь.

— Поздравляю, ты волнуешься.

Вода стекала по его темным волосам и скатывалась за ворот футболки, но он будто не замечал. Усмехался, смотрел Юджин в глаза и казался таким взрослым, таким незнакомым.

— Конечно, я волнуюсь, Дарлинг. Я тебя только что чуть не сбил. Я едва успел затормозить.

— Никто не просил тебя тормозить.

Деррен хмыкнул, но комментировать не стал. Только спросил, взглянув в зеркало заднего вида:

— Как тебя вообще сюда занесло на ночь глядя?

Юджин растерялась, посмотрела в окно: вокруг возвышались редкие деревья, какие-то амбары, с трудом различимые за стеной дождя, и силосы зернохранилищ. Далековато от дома Кигена, от резной калитки, что жалобно скрипнула, провожая; от старой мостовой, усыпанной неспелыми каштанами… Но сбитые каблуки на новеньких ботинках подсказали ответ:

— Я… видимо, бегала.

— Психовала?

— Все-то ты обо мне знаешь, Деррен!

— Когда-то ты многим со мной делилась.

Даже в полутьме Юджин различила в его взгляде горечь напополам с улыбкой, разозлилась и воинственно скрестила руки. Нет уж! Она больше не попадется на удочку, она не будет предаваться воспоминаниям о том доверии, что было между ними в прошлом. Все кончено.

— Не скалься так, Дарлинг. Улыбка идет тебе больше.

— Моя улыбка не про твою честь.

Деррен не ответил, лишь снисходительно покачал головой. Словно Юджин стала одной из тех, чьи нападки он игнорировал. Словно не он виноват в том, как закончилась их история.

Пауза затянулась. Наэлектризованный воздух, казалось, вот-вот затрещит под гнетом неуютной колкой тишины. Даже гроза затихла. Но лишь затем, чтобы зайти на второй круг.

Юджин скрипнула зубами, крепче обхватила бутылку и сделала решительный глоток.

Тепло в салоне и виски согревали, заставляли кровь в венах бежать быстрее, но Юджин продолжала бить дрожь. Рядом с тем, кого она давно похоронила.

***

— Как себя чувствуешь? — Деррен заговорил, когда Юджин уже и не чаяла услышать его голос. Но лучше бы он и дальше изводил ее молчанием: от мягкого, заботливого тона ей вновь сделалось дурно.

— Ха! Боишься, что я испачкаю твою машину, как ты запятнал мою репутацию? — Деррен поднял на нее глаза, попытался возразить, но Юджин грубо взмахнула рукой: — Ни слова с этим отвратительным акцентом! Иначе меня стошнит.

— Думаю, южный выговор, что ко мне прицепился, тоже придется тебе не по нраву.

— Можешь не сомневаться. — Юджин фыркнула и поспешила отвернуться. Опасалась, что Деррен сыграет нечестно и припомнить, как сильно ей нравился британский акцент, который он перенял от матери. Единственное хорошее, что та ему дала.

Но Деррен не припомнил. Шумно вздохнул и откинулся на спинку сидения:

— Ты злишься на меня, я понимаю. Только не надо вести себя так, словно я не заслуживаю прощения. — Он постукивал пальцами по рулю, и проклятый звук был похож на пытку. — Я тоже имею право злиться: после того, что ты сказала тогда на празднике.

Юджин резко обернулась, дала волю горькому смеху:

— Простота хуже воровства, да, Деррен?

— Ты не глупа — ты понимаешь, для всего есть свои объяснения.

— Да кто бы спорил. У тебя — безусловно.

— Выслушай меня! — Деррен в миг оказался рядом. Одной рукой обхватил Юджин за локоть и притянул к себе, другой — крепко взял за подбородок.

Глаза в глаза — еще одна пытка…

— Я не знал, что нас снимают. Я такого даже представить не мог. Ты должна была это понимать. Ты должна была мне верить!

— Ничего я тебе не должна!

— Ты должна была дать мне шанс объясниться! — припечатал он упрямо, но продолжил глухо, с досадой: — А ты сразу же при всех от меня отвернулась. Но я все равно хотел подойти к тебе, встать рядом и принять удар на себя. Идиот!.. Я был готов бороться за нас.

Рассерженная, Юджин встряхнула головой, попыталась освободиться и зло, на едином дыхании, отчеканила каждое слово:

— Отпусти меня, Деррен! И больше не касайся. Не смей!

Деррен опешил и нехотя убрал руки, но Юджин не чувствовала облегчения.

— Теперь можно говорить, что угодно. Благодаря Колину мы все равно не узнаем, как бы ты поступил на самом деле. Может быть, поставил видео на «повтор».

— Да я бы вырубил электричество ко всем чертям! Дьявол! Если б только я пришел раньше…

Юджин зябко поежилась под его хмурым отчаянным взглядом. Она пыталась понять, говорит ли Деррен правду, можно ли ему верить, но главное — что значит для нее правда теперь, бесконечность спустя.

— Все в городе считают, что за тем видео стою я. Но ты ведь знаешь меня, Юджин!..

— Я знаю, что целая полка в твоем шкафу была заставлена старыми фотоаппаратами. И уверена, пара видеокамер там тоже бы нашлась.

— За кого ты меня принимаешь?!

— За парня, который врет, как дышит.

— Тогда мне больше нечего тебе сказать.

— Отлично!

Воздух в салоне вновь заискрил. Гроза взвыла и с удвоенной силой забилась о крышу и окна. Вздрогнула машина: что-то тяжелое, брошенное на дорогу ветром, ударило об крыло. И зная Деррена — если она его хоть немного знала — Юджин могла поклясться, его сердце облилось кровью: машины Деррен любил.

В машине и погиб… А Юджин после его похорон — и по сей день — боялась садиться за руль.

Юджин через силу вздохнула, заколачивая в легкие воздух. Попыталась отереть влажное лицо, но тут же скривилась от боли: ладони, содранные до кровавой кашицы, саднило так, что хотелось взвыть. Но от чего-то именно боль и вид обломанных черно-белых ногтей успокоили Юджин, придали сил. И она приняла наконец решение:

— Мне плевать на твои объяснения, Деррен. — Он вздрогнул, и ей пришлось отвернуться, чтобы не цеплять его взглядом. — Мне все равно. В тот день ты был не единственным моим кошмаром. Но я не собираюсь мусолить эти воспоминания вечно. Это произошло — и все. Я больше не буду страдать из-за того, что случилось целых пять лет назад. Я не буду краснеть за то, что было между нами. Но я оставляю себе право злиться на тебя! Может быть, камеру установил и не ты, но сам знаешь, если бы я была на том видео с любым другим парнем, никто не посмел бы выставить это напоказ и опозорить меня перед всем городом. Думаешь, у нас с Кигеном не было домашнего видео? Да всем плевать! Но ты… ты знатно меня подставил.

Договорив, Юджин наконец посмотрела на Деррена, на его сжатые в кулак пальцы, на потемневшее лицо, искривленное оттого, что желваки ходили туда-сюда под все еще влажной кожей. Деррен боролся с собой, и Юджин знала, он не ответит.

Ей всегда нравилась в нем эта черта: обычно Деррен не вступал в бессмысленные споры, не поддавался на провокации — был выше. Юджин же уродилась другой: вспыхивала быстро, с пол-щелчка, а остывала как придется. Иногда стыдилась потом таких вспышек, но чаще считала себя правой.

Устыдилась и сейчас. Лишь на долю секунды, да и то потому, что не видела смысла спорить с мертвыми…

Иди к черту, Деррен! Покойся с миром.

Юджин вздрогнула и утопила воспоминания в последнем глотке виски.

Через пару минут Деррен забрал из ее рук пустую бутылку и с отрешенным видом повертел на кончиках пальцев — ловкие, профессиональные движения, которые могли бы рассказать целую историю. Но Юджин не желала знать.

Затем опустил стекло и в сердцах швырнул бутылку в глубь струящейся дождем темноты.

— Я отвезу тебя домой. — Деррен смотрел строго перед собой, на неразличимую за дождем дорогу, и в его севшем голосе неприкрыто звучала боль.

Юджин на мгновение закрыла глаза и спросила лишь потому, что боялась услышать «в усадьбе»:

— Ты сам-то где остановился?

— Нигде. Не беспокойся, в ваш гадюшник я не сунусь.

— Будешь ночевать в машине?

— Мне не привыкать.

— Как насчет дома твоей матери?

Деррен помедлил с ответом, вновь постучал пальцами по рулю, откашлялся:

— Никак. Меня там не ждут.

— «И дом его был полон воды…» (1)

— У тебя, как всегда, есть цитата на любой случай?

— Ты научил, — это должно было прозвучать упреком, но Деррен неожиданно улыбнулся, точь-в-точь как в прошлом, и у Юджин остановилось сердце. Ей вдруг захотелось удержать эту улыбку чуть дольше…

— Не хочу ехать в усадьбу: меня сразу же расплющит в четырех стенах. Давай сделаем крюк по старому шоссе.

Деррен покачал головой:

— Плохая идея, Юджин. Тебе нужно согреться.

— Я выпила достаточно, чтобы согреться.

— Я же, вроде, сказал: «Плохая идея». — Юджин хотела возразить, но осеклась под его внимательным строгим взглядом. — Я везу тебя домой. Это не обсуждается. Я Овен, Юджин: если упрусь, ты меня не переспоришь.

Юджин опешила — привыкла, что обычно без труда побеждала в любом споре. Но правда в том, что с Дерреном ей редко приходилось спорить и что-либо делить.

— Хм, хорошо сказал. И что я, по-твоему, должна с этим делать?

— Смириться. Пока мы с такой видимостью доедем… в общем, времени тебе хватит.

Его искренняя улыбка стала чуть шире — и это был чертов запрещенный удар.

***

На его счастье, пришлось сосредоточиться на взбудораженной ливнем, скользкой дороге, иначе Деррен не знал бы, куда себя деть.

Быть рядом с Юджин, но не сметь коснуться или хотя бы взглянуть, оказалось тяжким испытанием. Тем более в закупоренной, точно подводная лодка, капсуле салона, так близко, что он чувствовал цветочный аромат мокрых волосы и запах мятной жвачки, слышал, как, задремав, Юджин вздыхала, как поскрипывало под ней кресло.

Каждый ее вздох причинял боль, заставлял впиваться в оплетку руля и нервно дергать плечом — слишком уж хорошо Деррен помнил ту ночь, когда они с Юджин спали на его узкой кровати под сенью яблоневых веток, чьи кружевные тени, мерно дыша, скользили по потолку.

Под защитой теней, но под прицелом видеокамеры…

Помнил, как прислушивался к тихому дыханию Юджин и невольно дышал в такт. Как обнимал ее, теплую, сладкую, и, оберегая, накрывал ладонью плавники выпирающих, острых ребер — и тогда под его ладонью билось ее сердце.

Помнил, как Юджин ворочалась во сне, как тянула на себя выцветшее одеяло, слишком маленькое, чтобы делить на двоих. Но тут же сбивала в ноги и, обнаженная, льнула к Деррену, чтобы, не открывая глаз, шептать что-то неразборчивое, нежное.

Помнил, как мерцали еще не отгоревшие свечи: воздух над ними плавился и искрился. На полке у изголовья потрескивали тонкие веточки сухостоев, ухали за окном ночные птицы, и Юджин вновь бормотала что-то. И тогда Деррен обнимал ее крепче, ловил губами темные кольца волос и без слов напевал. А что напевал, теперь уже и не помнил…

По мокрой дороге, как по реке, прошла рябь. И что-то темное вспыхнуло в свете фар, бросилось наперерез машине. То ли мелкое животное, то ли куча мусора, подхваченная ветром — Деррен плавно, но с силой выдавил тормоз, утопил педаль в пол. Единственный способ направить вовне эмоции, разрывавшие изнутри.

Машина дернулась, влажно чиркнула шинами об асфальт и замерла в начале длинной, освещенной фонарями дубовой аллеи, что вела через парк к городской усадьбе Колдер-Холл. Дом, который носил его имя, но порог которого Деррен редко переступал.

Зато здесь жила Юджин — одна из тех забавных, но несмешных шуток, которые сыграли с ними город и судьба.

Не выпуская руль, Деррен откинулся назад, положил голову на спинку сидения и долго смотрел на внушительную громадину впереди. Главное здание усадьбы не изменяло себе и, даже залитое дождем, оставалось величественным и невозмутимым. Длинное, двухэтажное, с исполинскими колоннами вдоль фасада, широкой парадной лестницей и замысловатым куполом над гостиной.

Деррен помнил, как в хорошую погоду белый ракушечник переливался на солнце, и казалось, стены усадьбы дышали, мерно и глубоко. Дышали, лучились, рассеивали тени. Вот только в Саммервуде хорошая погода — та еще редкость.

Деррен вздохнул, не удержался и посмотрел на Юджин. Она дремала, прислонившись щекой в боковому окну, и в темноте он не мог видеть, но мог бы нарисовать ее тонкую шею в паутине спутанных влажных волос, синие венки под бледной кожей и треугольник родинок на щеке.

Гроза не унималась. Полыхающее небо продолжало сбрасывать на землю нескончаемые запасы темной вспененной воды. Дворники не справлялись с ее напором, с трудом раскидывали листья и мелкие ветки, падающие на стекло, и скрипели невыносимо: жалобно и противно. Но почему-то даже этот звук не заглушал для него тихое дыхание Юджин.

Еще один вздох… Деррен чертыхнулся, потянулся к магнитоле и запустил последний, оборвавшийся на полуслове трек. И Марко Сааресто вновь запел, но теперь его голос потерял силу и звучал придушенно, безнадежно. (2)

And we keep driving into the night

It's a late goodbye, such a late goodbye… (3)

«Прощай» повторялось снова, снова и снова — Деррен не выдержал: с силой вдавил кнопку «стоп», вновь выругался и заставил машину тронуться с места.

***

Крюк, как и хотела Юджин, сделать все же пришлось: не по старому шоссе, но вокруг парка. Мимо здания мэрии и маленькой городской площади, увенчанной фонтаном, который в народе дружно прозвали Чумным столбом; мимо яблоневого сада и выстроившихся полукругом невысоких особнячков, чьи пышные фасады неизменно напоминали Деррену о польке «Шампанское» и балете «Щелкунчик».

Но сейчас вместо музыки в ушах билась, шумела кровь. Казалось, немного — и сердце не выдержит, даст слабину. И тогда Деррен наплюет на все: на наследство отца, на родной, но ненавистный город, на прошлое, которое не отпускало, и настоящее, которое им больше не было — развернет машину и, не спросив разрешения, увезет Юджин так далеко от Саммервуда, как только возможно.

«Как же, мечтай! Сдался ты ей!» — одернул внутренний голос и тут же вернул на землю. Голос раздраженный, разоблачающий, грубый — точь-в-точь как у покойного отца.

«Неудачник, — донеслось следом. — Никчемыш. Слабак». Вот оно, то истинное наследство, которое Деррен получил как сын Эдварда Колдера, а вовсе не акции завода, недвижимость или счет в банке — будь его воля, Деррен предпочел бы остаться ни с чем.

И уж точно он не мечтал унаследовать усадьбу, но та сияла теперь впереди, освещенная прожекторами и вспышками молний — триумф отца и немой упрек сыну.

Обрамленный живой изгородью, Колдер-Холл неспроста возвышался в самом сердце города, на месте старой площади и прежнего парка-сухостоя. Эдвард Колдер, отец Деррена, был героем Саммервуда, его спасителем и полноправным хозяином, и пользовался своим положением без тени сомнений: он стер с лица земли бо́льшую часть исторического центра, не пожалел даже памятник Отцам-Основателям, и воздвиг на этом месте свою, похожую на дворец, резиденцию. (5) И Саммервуд, бывший прежде разорившимся и заброшенным шахтерским городком с истощившимися месторождениями, разросся вокруг усадьбы, процветая и богатея день ото дня.

Даже новое название — взамен безликого «Гринвилль» — городу придумал отец. Ведь в каждом штате было по своему Гринвиллю, Саммервуд же казался единственным в своем роде.

Но, и переименованный, город не изменял себе и оставался мрачным, закрытым для посторонних и нелюдимым. Деррен ненавидел его всей душой. Не город — пустышка, нацепившая корону.

И все же Саммервуду было, что показать и чем похвастаться: белоснежная усадьба и пышный парк перед ней, вычурные особняки местной знати, главная торговая улица и старый маяк на Разливах. Но главной гордостью, тем, что давало городу жизнь, больше трех десятилетий был и оставался лесоперерабатывающий завод. С ним носились как с писаной торбой, и не было в Саммервуде семьи, чье выживание так или иначе не зависело бы от судьбы завода. Стоило тому остановиться, и город бы пошатнулся.

Тридцать пять лет поклонения еловому венку поверх солнечного диска. (4) Тридцать пять лет поклонения Эдварду Колдеру.

Он построил завод практически с нуля: вместо старой, дышащей на ладан лесопилки, которую за гроши выкупил у прежнего владельца. Но эту часть истории Саммервуд вспоминать не любил.

Когда Эдвард Колдер убедил тогдашнего мэра вытрясти чахлую городскую казню и набрал на свое имя такое количество займов, что было страшно называть цифры вслух, его признали городским сумасшедшим и быстро списали со счетов.

«Чумазый мальчишка с окраины и туда же…» — усмехались горожане, сплевывали под ноги и делали ставки на то, как быстро провалится дурная затея с заводом. Кто-то даже не поленился забраться на поросший ежевикой Поминальный холм и облить краской каменного вождя, что возвышался над лесопилкой и когда-то считался покровителем города.

«Не нужны нам покровители: как-нибудь и без их помощи сдохнем».

Но прогнозы не сбылись: завод заработал даже раньше, чем намечалось, и в умирающий город внезапно потекли деньги.

С тех пор у города был новый Отец-Основатель. Его буквально носили на руках и боготворили так, словно он сошел на землю Новой Англии прямиком с небес.

Но Эдвард Колдер не забывал, как все начиналось, и верил лишь тем, кто строил завод вместе с ним и еще со времен лесопилки трудился бок о бок. Восторженное же щебетание вокруг его скорее раздражало.

Подростком Деррен услышал эту историю однажды на ярмарке, когда случайно забрел в палатку, в которой отец беседовал о былом со смуглым и сморщенным, точно изюм, старым резчиком. Единственный индеец, оставшийся в их городке, тот продавал маленькие копии каменного вождя, к тому времени разрушенного непогодой, обереги из звериных костей и пернатые ловцы снов. Но главное — нарочито кривобокие хижины, сложенные из брусков разных древесных пород.

Такие хижины-талисманы красовались в каждом втором доме, хотя никто уже и не помнил, откуда взялась традиция выставлять их на подоконники и каминные полки, зажигать рядом свечи да раскладывать еловые ветки. Но и эту традицию, как всякую в Саммервуде, чтили свято.

Кажется, один только Деррен считал, что деньгам можно найти применение и получше, чем подобная вариация «Дженги». (6) Но вождя в тот ярмарочный день купил, не удержался.

Да, его отец был героем, Деррен же в глазах города — недоразумением. Одним большим недоразумением, отравляющим Саммервуду жизнь. Его называли, если не ублюдком, то щенком, и, конечно, считали последним человеком заслуживающим право стать наследником такого великого и уважаемого человека, как Эдвард Колдер.

В городе никогда не забывали и не прощали Деррену то, что он был нагулянным и незаконнорожденным ребенком, отпрыском пустоголовой, пьющей горькую девицы, которая и сама по себе была в Саммервуде не ко дворе.

Несмотря на то, что население города и штата сохранило сильные британские корни, хвасталось почетным, но весьма условным родством с Первыми переселенцами и каждую весну исправно отмечало Майский праздник, мать Деррена считалась пришлой, чужестранкой, и это не изменилось даже тридцать лет спустя.

Кэрол Вэнс стояла у города костью в горле. Коренная англичанка, она легко, будто ингредиенты коктейля, мешала в своей речи небрежность и грубость лондонского говорка, присущего рабочему классу, и тут же — высокомерную вычурность, которой могли бы позавидовать даже дикторы «Би-Би-Си». Не стеснялась пускать в ход ругательства и непонятный окружающим сленг. Но главное — носила вызывающе короткие юбки, чулки в сеточку и редко запоминала имена случайных любовников (зато их женам было потом, что припомнить).

Более того, на ней, как и на Деррене, стояло особое клеймо: незаконнорожденная, Кэрол никогда не видела отца, зато изрядно подмочила его репутацию. Город с трудом переварил шокирующую новость, что их герой — прославленный летчик-ас Тихоокеанской кампании, чьим именем был назван местный аэродром и речная пристань — подарил свою громкую фамилию какой-то оторве, которая даже не смогла оценить оказанную ей честь.

У матери Деррена на этот счет было, конечно, иное мнение: частенько, выпив лишнего, она закуривала сигарету покрепче и, развалившись в любимом антикварном кресле, пускалась в воспоминания о прежней своей, веселой, разгульной жизни в Лондоне, среди вечных тедди-бойз и неугомонной творческой богемы. (7) И чем глубже уходила в воспоминания, тем яростнее костерила отца, давшего ей свою фамилию.

«Такой фамилией только проклинать. Кто такую хрень вообще выдумал?» — возмущалась она в сотый раз и по-театральному широко взмахивала рукой, так что пепел разлетался веером вслед за сигаретой.

Фамилия «Вэнс» означала «живущий в болоте» и попадала в точку: чертов Саммервуд со всех сторон был окружен болотами, озерами и бескрайними сосновыми лесами. По вечерам на город опускался туман, к утру тот становился удушливее и плотнее, но, пожалуй, по началу только он один, напоминая о родном городе, и примирял Кэрол с ее судьбой.

Конечно, она не планировала задерживаться в подобной дыре надолго: получив в наследство небольшой домик на берегу озера и накопления отца, Кэрол думала разобрать его коллекцию плакатов и старых пластинок, написать пару местных туманных пейзажей, а затем перебраться в Нью-Йорк. Но оказалась на мели раньше, чем успела войти во вкус: привыкшая сорить деньгами поклонников, от которых в Лондоне не знала отбоя, она и своим деньгам не вела счет.

С тех пор, как банк стал возвращать выписанные ею чеки, Кэрол мечтала уже об одном — вернуться на родину. Консервативный северный городок с мрачным нравом был ей не по душе, но она так и застряла в этом неприветливом месте, которое ненавидела.

Маленький Деррен, чья роль в подобные вечера сводилась к тому, чтобы помалкивать и вовремя менять пепельницы, быстро научился пропускать рассказы матери мимо ушей. Но одно он усвоил четко: наследство в их семье было не тем, что приносило счастье.

И сейчас, когда повзрослевший Деррен смотрел на усадьбу, залитую дождем, он как никогда ясно осознавал, что вместо состояния отца обретет разве что неприятности.

Но по иронии судьбы Деррен не мог бы отказаться теперь от наследства: кроме собственных долгов, что висели ярмом на шее, он должен был как можно скорее разобраться с долгами матери и выкупить дом.

Все та же история уже в чертов третий раз: мать Дерена не изменяла себе и, конечно, даже не думала о том, чтобы погасить займ. Хорошо, хотя бы догадалась переслать сыну письма из банка до того, как потеряла бы дом. Нераспечатанные письма с коротким «Заплати» вместо материнского приветствия. Впрочем, иного Деррен и не ждал.

Когда Первая леди, назначенная его отцом управляющей наследства, лишила впавшего в немилость пасынка ежемесячного содержания, родная мать, глазом не моргнув, выставила Деррена из дома. Но этот факт нисколько не умалял ее уверенности, что расплачиваться по ее долгам по-прежнему обязан сын. Она вообще не имела привычки задумываться о проблемах, тем более самостоятельно их решать.

Деррен никогда не обманывался насчет своей матери: она была безответственной, погруженной в себя и вечно всем недовольной. До сына, конечно, ей не было никакого дела.

Вереницы ее любовников, в основном таких же слабых до выпивки, как и она сама, с раннего детства проходили у Деррена перед глазами. И все, что ему оставалось — подпирать стулом дверь своей комнаты и включать музыку погромче, чтобы не слышать пьяной возни за стеной, чужих голосов и звона битой посуды. Или уходить из дома и бродить по городу до утра, чтобы не нарваться на подзатыльники от перебравших ночных визитеров матери или от нее самой.

Если везло и удавалось найти незапертое окно, маленький Деррен пробирался в подвал библиотеки и устраивался на ночь в читальном зале, среди не выветриваемого духа старых газет и книжной пыли. Десятки крохотных, будто светлячки, лампочек украшали потолок и дверные проемы; скрежетали обогреватели, по-доброму, по-стариковски; а один из упитанных библиотечных котов непременно устраивался у Деррена под боком и заводил свою песню, помогая забыть о голоде и поскорей провалиться в сон.

Вот только библиотека была далеко — в центре города, на другом берегу озера — так что куда чаще маленькому Деррену приходилось довольствоваться чердаком старой, полуразрушенной мельницы или соседским амбаром и ночевать среди пауков и мышиных гнезд. Но и такая компания была лучше, чем любовники матери, все, как один, помятые, злобные, с неизменной бутылкой в руках.

Отец выделялся на их фоне: обеспеченный, работящий, непьющий. И все же Деррен знал, что был зачат в одну из тех ночей, когда его отец, возможно, впервые в жизни дал слабину — и ушел в короткий, но бурный запой.

Случилось это после того, как на завод внезапно нагрянули с налоговой проверкой и арестовали бухгалтерские документы — единственный случай, когда тень легла на имя его отца. Только тень эта быстро рассеялась, как и хмельной угар, а последствия пьяных, разгульных ночей остались в лице нежеланного ребенка.

Деррен был результатом оплошности, досадной случайностью.

Пожалуй, забеременей его мать по трезвому расчету, и то было бы лучше. Но нет, он оказался всего лишь плодом пьяного, растянувшегося на неделю уик-энда, когда его отец заперся в недостроенном гостевом домике, среди древесных опилок и строительной пыли, с симпатичной, никогда не говорящей «нет» девицей, которую подцепил в баре.

Для Деррена и по сей день оставалось загадкой, как отец вообще согласился дать ему при рождении свою фамилию. В те времена в народе считалось, «кто последний, тот — отец», а Эдвард Колдер даже не был последним. Тем не менее он признал свое отцовство и исправно платил алименты. Вот только сына признавать не спешил.

История эта, конечно, вызвала в Саммервуде настоящий скандал. И вина за случившееся чудесным образом легла на одного лишь Деррена, ведь его отец был уважаемым человеком, а мать — местной шлюшкой, с них нечего было взять.

Страсти немного стихли, лишь когда Деррен подрос, превратившись в точную копию своего отцы и ничего не унаследовав от матери. Тогда вопросы об истинном отцовстве, долгое время ходившие по городу, наконец отпали. Сомнений не осталось ни у кого.

Но к тому времени ничего нельзя было изменить: Деррен был тем, кем он был. И он понятия не имел, кто же он?

Его никогда не считали ни сыном Эдварда Колдера, ни (после женитьбы отца) пасынком Первой леди. Единственное родство, которое признавалось за Дерреном в глазах Саммервуда — его мать, с каждым годом все глубже и глубже увязавшая в стакане. Но и это родство можно было не считать: для матери он был таким же нежелательным элементом, как и для всех прочих.

Одна лишь Первая леди относилась к нему с теплотой. Но у нее было двое родных детей, племянник и пасынок от первого брака — полон дом собственных проблем и забот. Да и сам Деррен старался держаться в тени и долго не мог поверить, что кому-то есть до него дела.

К тому времени, когда Летиция появилась в его жизни, четырехлетний Деррен уже наловчился справляться в одиночку. Таскал мелочь из карманов пьяных ночных гостей, чтобы было, чем расплатится, когда мама заметит, что холодильник третий день как пуст; рылся в магазинной просрочке, выставленной на выброс рядом с универмагом Уитморов, и не стеснялся заглядывать в чужие мусорные баки. Он бы справился. У него получалось.

Но, на его памяти, Летиция была первой, кто улыбнулся ему, кто позвал по имени — и в тот день что-то надкололось внутри Деррена. Сломалось… Раз и навсегда.

____

(1) Мартин Макдонах, пьеса «Человек-подушка». Полная цитата: «И тогда Человек-подушка, такой большой, такой мягкий, ходил весь день в слезах, и дом его был полон воды».

(2) Марко Сааресто — вокалист группы Poets Of The Fall.

(3) Poets Of The Fall — песня «Late GoodBye».

(4) Герб Саммервуда — еловый венок на фоне солнечного диска, в центре венка — силуэт завода.

(5) Отцы-Основатели — группа американских деятелей, сыгравших ключевую роль в основании и становлении американской государственности, в том числе в завоевании независимости и создании принципов новой политической системы. В более узком смысле — авторы Декларации независимости США.

(6) Дженга — настольная игра. Игроки по очереди достают блоки из основания башни и кладут их наверх, делая башню все более высокой, но менее устойчивой.

(7) Тедди-бои (от англ. teddy — игрушечный, англ. boy — мальчик, юноша, подросток мужского пола) — молодёжная субкультура, возникшая в 1954–1955 годах в Великобритании, несколько раз переживавшая возрождение в 70-е, 90-е, 2000-е годы и существующая в настоящее время.

© Anna Dineka,
книга «Саммервуд. Город потерянного лета».
Часть I Глава 4
Комментарии
Упорядочить
  • По популярности
  • Сначала новые
  • По порядку
Показать все комментарии (5)
Olga Lebed
Часть I Глава 3
Хочу сразу похвалить вас за умелые переходы-переплетения настоящего и прошлого, мыслей героев. Очень сложно порой ухватить ту самую нитку, идя по которой читатель бы не запутался – даже у меня, скорее, получается лабиринт, нежели одна дорожка. А вам это удалось. Раскрывается все больше прошлого – и это очень щекочет нервы. Не все так просто, у каждого своя позиция, а еще всплывают родственные связи, которые только ярче дают понять, что же на самом деле губительного и ошеломляющего произошло пять лет назад. Вы фиксируете малейшие изменения чувств и мимики – и бывает, что когда автор старается тщательно все описать (наверное, я скорее про себя говорю, нежели вспоминаю иные примеры), он скатывается в повторы – чувств, слов, их выражающих. Не придраться, у вас все плавно и неповторяемо. А еще полно и вырастающеобъемно. Бегу читать дальше!
Ответить
2016-08-29 23:57:48
Нравится
Nana Raj
Часть I Глава 3
Хорошая Глава, помогает разобраться кто кому кем приходится, и глубже посмотреть на героев. Стиль как всегда замечательный, не к чему придраться)
Ответить
2016-09-11 10:43:38
Нравится
Ольга Матвеева
Часть I Глава 3
Очень интересная книга, это как раз то что я искала. Спасибо😊 Продолжайте в таком духе и дальше)
Ответить
2018-12-09 00:38:15
3