Дисклеймер. Рейтинг 18+
Персонажи I тома
Пролог
Часть I "Город потерянного лета" — Глава 1
Часть I Глава 2
Часть I Глава 3
Часть I Глава 4
Часть I Глава 5
Часть I Глава 6
Часть II "Пожалуйста, говори обо мне, когда я ухожу " — Глава 7
Часть II Глава 8
Часть II Глава 9
Часть II Глава 10
Часть II Глава 11
Часть II Глава 12
Часть III "У прошлого длинные тени" — Глава 13
Часть III Глава 14
Часть III Глава 15
Часть II "Пожалуйста, говори обо мне, когда я ухожу " — Глава 7
Примечания:

Как вы могли заметить, музыка играет особую роль в моей истории.

Здесь я выложила песни, которые упоминаются в 7 главе — https://vk.com/summerwood_saga?w=wall-106910839_264

***

Темнота заполняла его, как горячая смола заполняет сколы и щели. Вязкая темнота, душная, неживая. Изредка она вспыхивала сине-красным, расходилась кругами и рябью, но затем Деррен вновь проваливался в ничто.

Бороться не получалось: он пытался открыть глаза, пытался вздохнуть, позвать на помощь, хотя бы зарычать, чтобы выдавить из груди бессилие и страх, но тело не слушалось. Тело болело и ныло: раскалывалась голова, как в лихорадке ломило кости, но хуже всего — горело, обожженное, горло, и что-то твердое распирало его изнутри.

Когда темнота наконец потускнела, когда обернулась белёсой мертвенной пеленой, Деррен попытался поднять безвольную руку, чтобы нащупать то, что мешало дышать — и тут же чужие пальцы сжали его ладонь.

Деррен испуганно дернулся, захрипел, выгнул разбитое тело дугою — и в панике задохнулся. Он давился кровью и грязной водой, давился влажной землей и древесной пылью, а чужие пальцы сжимались крепче, и страх вскипал в венах, как вскипает на порогах река, стонет, рокочет, тянет на дно…

— Тсс, не шевелись. Все хорошо. Все хорошо.

Деррен не узнал голос. Тот доносился сквозь насыпь гниющей листвы, но слова показались знакомыми — Деррен сам говорил их недавно. Или в прошлом жизни…

Невидимая рука осторожно легла на его лоб, холодная, будто речная галька — и внезапно успокоила, остудила, уняла тягучую, мерзкую боль. Голос не узнал, а руки вспомнил: когда вокруг бурлила вода, когда над ним причитали и выли, неразборчиво, но так громко, что заглушали грозу, эти пальцы лежали на его лбу, гладили волосы, сжимали края раны — Деррен не видел, даже не чувствовал, просто знал. Или слышал, как после над ним шептались врачи…

— Тихо, тихо, ты в больнице. Просто дыши, хорошо?

Деррен послушно кивнул, хотя вряд ли пошевелился. Попытался втянуть носом воздух — и внутренности окатило болью, будто волной. «Дьявол!» Деррен затаил дыхание, весь сжался, и ему тут же легко, но настойчиво постучали пальцем по лбу. Под веками замерцали круги, резкая боль прострелили виски и затылок — но почему-то захотелось смеяться…

— Дыши давай! И не дергайся. Тебя интубировали, тебе нельзя шевелиться. Просто дыши.

И Деррен запоздало сообразил, что подключен к аппарату, а значит, не сможет дышать сам, как бы его ни просили. Оставалось лишь замереть и смириться — ему все равно некуда было деваться, ему некуда было бежать. Боль жгла изнутри, и весь он был лишь кровью и мясом вперемешку с костями.

«Черта с два!» — не желая уступать темноте, Деррен вцепился онемевшими пальцами в край скомканной простыни и с трудом приоткрыл глаза. Мутная пелена колыхалась вокруг, затеняла палату и окутывала тонкий женский силуэт, что склонялся над ним. Силуэт двоился, мерцал, распадался на пиксели, и неясные черты показались чужими и незнакомыми. Размытый взгляд смог зацепиться только за длинные темные волосы, перекинутые через плечо, и что-то блестящее. Оно висело на шее, покачивалось и сияло — до рези, до тошноты. Хотелось дотянуться и сорвать безымянный предмет, но руки не слушались, веки дрожали, а перед глазами сгущалась тьма с алыми прожилками крови.

И вновь захотелось смеяться. И плакать. И, казалось, если поддаться и закрыть глаза — больше он их уже не откроет.

«После смерти мы все попадем на темную сторону луны», — предрекала когда-то Летиция. А после Эслинн с придыханием нашептывала на ухо и оставляла следы зубов там, где Деррен не позволял коснуться себя поцелуем: «Я и есть твоя темная сторона луны, Деррен».

И, дьявол ее дери, ни за что на свете он не хотел знаться с этой маленькой подлой тварью еще и после смерти. Поэтому из последних сил держал глаза открытыми, но сколько бы ни боролся, они закрывались и не оставляли шанса.

Сука! Деррен ненавидел Эслинн всей душой — той ее частью, что удалось спасти, выгрызть у безжалостной лесной ночи, которую он считал для себя последней — ненавидел так сильно, что заламывало виски от жгучего, нестерпимого желания сворачивать и сворачивать тонкую, покрытую веснушками шею. Потому им никак нельзя было встречаться на том свете, иначе пух и перья полетят во все стороны, и его ничто, никто не сможет остановить.

Даже Летиция. А ему так отчаянно хотелось хотя бы после смерти быть в ее глазах хорошим, славным мальчиком. Хотелось перечеркнуть последнюю встречу, последний телефонный разговор, переписать заново, исправить. А внутри волной поднималась ярость, невысказанное рвалось на волю, как рвется из клетки зверь. Но не было того, кто готов был услышать: ни среди живых, ни среди мертвых.

Тяжесть вновь наступила на веки, распласталась по всему его телу, придавила к матрацу, будто к могильной плите. Деррен пытался, но не мог открыть глаза, не мог и сдержаться горький смех. Тот клокотал в груди, драл глотку, и стоило дать ему волю, как голова, легкие, ребра вспыхнули огнем, прожорливым, беспощадным. А Деррен все смеялся, трубка царапала горло, но он не чувствовал боли.

Или ему казалось, что он смеется… Быть может, он так и остался там, в лесной западне, впечатанный лицом в щебень, глотающий его вместе со слюной и кровью.

Сознание угасало. Будто со стороны Деррен услышал булькающие звуки — так кровь пузырится в горле — задохнулся и сдался перед зовущей, уводящей за край пустотой.

Последним, что он увидел, на мгновение вырвавшись из мрака, было бледное лицо Юджин. Взрослое, суровое лицо, которое он едва ли узнал.

***

— Юджин, успокойся. Успокойся, милая. — Теплые руки коснулись ее щек и крепко сжали, не позволяя мотать головой, не позволяя захлебнуться паникой и слезами. Но Юджин не слушала, рвалась прочь, чтобы бежать, бежать без оглядки…

Но руки держали крепко, пахли травами, специями и цветами, чем-то домашним, сладким. И Юджин, будто одичавший зверек, настороженно замерла, вдохнула родные, знакомые с детства запахи, и стоявший в горле ком сделался чуть меньше, исчез обруч, что сдавливал голову, и мир вокруг, то черный, то вспыхивающий красным, перестал наконец крениться.

Не открывая глаз, Юджин на ощупь сложила эти теплые, надежные ладони лодочкой, уткнулась в них лицом и сделала медленный вдох, еще и еще один.

— Вот и хорошо, моя ласточка, переведи дух. — Тихий голос звучал мягко и утешающе. Хотелось слушать его и слушать, только бы отгородиться от паники, что плескалась внутри, в самом сердце. Собственный же голос казался надломленным и неживым — Юджин ненавидела этот голос:

— Он умер, Темперанс, да? Очнулся, а потом ему стало хуже, и меня выставили из палаты. Он умер.

Юджин подняла голову, открыла заплаканные глаза и, сама не зная, что ищет — опровержение или подтверждение — посмотрела на ту, кто заменила ей мать.

— Вот дурашка. — Темперанс подбадривающе улыбнулась и покачала головой, будто перед ней стоял неразумный ребенок, испугавшийся ночных чудовищ. — Во-первых, поднимись-ка с колен, нечего тут полы протирать. Во-вторых, не говори глупости, Юджин! Этот мальчишка не в первый раз оказался в больнице с помятой черепушкой. Оклемается — никуда не денется. Рано ему еще умирать.

— «Никто не хочет умирать, но всем, увы, приходится». (1)

— Не каркай, глупая. Умереть не так легко, как кажется.

— Скажи это всем тем, кто гниет в земле.

Темперанс вновь покачала головой, так что золотистые волосы с редкими нитями седины заиграли на свету, приобняла воспитанницу за плечи и заставила присесть на кушетку, что стояла в коридоре. И Юджин подчинилась, как подчинялась в детстве, и на душе стало чуть спокойнее: Темперанс оказалась одной из немногих, кого не изменили прошедшие годы, это согревало и дарило ощущение иллюзорной, но все-таки устойчивости в мире, который рушился под ногами.

Изящная, улыбчивая, ясноглазая, похожая на кинодив прошлых лет, Темперанс была скорее не экономкой, а крестной-феей и неотъемлемой частью большой сборной семьи Грей Вашингтонов и МакКвинов, и связь эта была сильнее уз крови. Именно Темперанс заботилась о Юджин и Дестини после смерти их матери, присматривала за их отцом, чересчур усердно оплакивающим Первую Леди, и теперь держала Юджин за руку и, утешая, напевала старую колыбельную. И Юджин, выросшая под «Гимн деревьев», затихла, пока знакомые слова, будто мерное дыхание крон, баюкали ее боль. (2)

— Спасибо, что не оставила меня здесь одну, Темпи. И за то, что надавала Ноэлю и Колину за меня по шее после похорон. Особенно за то, что «надавала по шее» — не просто фигура речи.

Юджин вспомнила скандал на кладбище и не смогла сдержать всхлип: Деррен заступился за нее, а она повела себя, как неблагодарная стерва, и злилась на него, так злилась, что не могла поднять глаз. И плевать ей было и на боль в разбитой губе, и на то, что толпа молчаливо пялилась, чтобы потом перетирать да пересказывать. Ноэль выбил из нее дух — Деррен, заступившись, заставил чувствовать себя распятой…

А теперь он умирает — он не имел права умирать! Не сейчас. Не снова…

Деррен встал на ее защиту, не может быть, чтобы она опоздала прийти ему на помощь!..

Юджин едва сдержала рвущийся с губ стон, вскинула на Темперанс глаза и постаралась вслушаться в слова, чтобы хоть немного переключить свои мысли.

— Ты сама знаешь, у Ноэля есть право злиться на тебя, Юджин. Но поднимать руку на девушку — последнее дело.

— Плевать мне! Пусть злится сколько влезет! Мне тоже есть что ему предъявить.

— Кто вас разберет… — Темперанс погладила воспитанницу по щеке, и Юджин невольно подалась навстречу. За пять лет она отвыкла от человеческого тепла, даже такого простого и незамысловатого, и теперь впитывала с горечью и щемящей болью в груди. — Вы с Ноэлем были не разлей вода, ты называла его старшим братом, а теперь?.. Дать бы вам всем ремня хорошенько! Особенно Ноэлю и Колину: эти мальчишки любого из себя выведут. Их следовало сразу же за уши оттаскать — один руки распускает, другой язык подкладывает — но я не рискнула отойти от твоего отца, он совсем не в себе был. А сын мой — трус. Чейз в драку даже за правое дело не полезет.

Юджин озлобленно усмехнулась и скривила помнящие удар губы:

— Мальчишки? Да им по тридцать уже, а с ними все сюсюкаются больше, чем с Маленькой Дестини. Конечно, Ноэль устроил при всех сцену, а Колин ему подпел — это их обычное поведение. Но, черт, они же за Летицией, как щенки, бегали, вечно скулили, называли мамой — и что? Я не заметила, чтобы они сильно по ней скорбели. Зато нацепили солнцезащитные очки под дождем, и скажи мне, что это не попахивало фарсом.

— Не суди их, Юджин. Они пережили слишком много потерь, что один, что другой: Первая Леди — не единственная, кого им пришлось хоронить. Человек не может вынести столько боли и не очерстветь душой. К тому же могу поспорить, перед похоронами они напивались в Эшпорте вусмерть и рыдали друг другу в жилетку. Вечно одна и та же история: сбегают туда, чтобы зализать раны, а потом возвращаются в Саммервуд и делают вид, будто им все нипочем. Все мы такими были, и ты не исключение.

— Я уже поняла, от себя не убежишь. Некуда, мать твою, бежать! — ответила Юджин запальчиво, и воспоминания, мутные, топкие, захлестнули с головой — даже когда-то счастливым, им нельзя было верить…

Темперанс не ответила, позволяя выпустить пар, но Юджин не хотела давать себе волю: она держалась за свою злость, сцепив зубы, сжав израненные ладони, держалась из последних сил — лишь бы не утонуть в отчаянии и страхе. Лучше сейчас она будет ненавидеть Деррена за их тайные встречи в Эшпорте, чем оплакивать, не зная, что творится за закрытой дверью палаты, откуда доносились писк мониторов и приглушенные голоса врачей.

— Надо сообщить матери Деррена.

— Я уже позвонила. — Темперанс нервным, незнакомым жестом потерла виски, и ее голубые глаза неожиданно потемнели. — Кэрол сказала, на нем с детства все заживает как на собаке, и раз уж сразу не сдох, значит, очухается, так что нечего тревогу бить.

— Вот сука, — процедила Юджин сквозь зубы и крепче стиснула кулаки. — Неудивительно, что он про нее почти не рассказывал.

— Небось опасался, что испугаешься будущей свекрови и сбежишь.

— Пусть с такой свекровью повезет кому-нибудь другому. Если он выживет…

— Вот заладила-то! Не хорони ты беднягу раньше времени — с него и прошлого раза хватит. Ну а если умер, что тут поделаешь? Один раз пережила — и второй переживешь.

Юджин истерически рассмеялась. Темперанс, как всегда, оказалась права, пусть ее слова и звучали жестоко, вот только жестокими были не слова, а жизнь.

Отсмеявшись, Юджин вытерла мокрые глаза кулаком и устало облокотилась о стену. Та была холодной, по полу стелился сквозняк, и Юджин наконец заметила, что одета в тонкую больничную пижаму, что ноги, одну из которых она умудрилась порезать, выскочив босиком, тонули теперь в неудобных резиновых тапках. А Юджин даже не помнила, как снимала мокрую одежду, как смывала с себя кровь Деррена, как вообще оказалась в больнице…

Дыхание оборвалось. Паника поднялась в груди, готовая затопить все кругом. Но теплые руки Темперанс вновь спасли от кошмара: экономка заставила Юджин разжать ладони, осмотрела и недовольно цокнула языком:

— А я-то думала, сбитые руки и ноги наконец-то остались в прошлом. Заразы такие, не даете вы мне расслабиться. — Вытащила из сумки баночку с фирменной «волшебной» мазью и чистый носовой платок, и Юджин, на мгновение зажмурившись и чувствуя, как ладони щиплет от боли, призналась тихо, но твердо:

— Если Деррен умрет, мне придется кого-нибудь убить.

Темперанс успокаивающе, но чуть иронично улыбнулась и легонько потрепала Юджин по плечу:

— С этим ты тоже один раз уже успешно справилась, птенчик.

Конечно, Темперанс знала о том, что случилось несколько месяцев назад (или, точнее, узнала недавно, иначе не пропустила бы суд), но в отличие от Первой Леди встала на сторону Юджин — потому что любила, потому что верила. Летиция же наверняка переворачивалась теперь в гробу, зная, что падчерицу оправдали.

О позиции отца Юджин могла лишь догадываться: тот, как всегда, предпочел остаться подальше от неприятностей. Чего уж там, он никогда и не был ей отцом по-настоящему.

И все-таки Юджин хотела, чтобы отец приехал на суд: если бы ей было перед кем храбриться, перед кем казаться сильной и правой, возможно, тогда не пришлось бы клацать зубами от страха и шептать слова позабытых молитв. Впрочем, какой уж тут выбор? Она была сильной, и она была правой.

— Ласточка, ты же знаешь, что всегда можешь поговорить со мной откровенно? В следующий раз сделай это до того, как кого-нибудь убьешь.

Юджин вновь рассмеялась, горько, взахлеб, так что от удушья закружилась голова. Затем ткнулась лицом в надежное плечо, зарылась в кольцо теплых рук и под защитой Темперанс позволила себе хотя бы сегодня побыть маленькой и слабой.

Слезы потекли из глаз, как течет гной из вскрывшейся раны, и Юджин рыдала, не глуша всхлипов и не заботясь, если на нее кто-то смотрит.

В этом городе каждый второй видел тату на ее голой заднице, какое им теперь дело до ее слез? Пусть думают что хотят, пусть шепчутся и кудахчут за спиной — плевать! Она будет плакать сейчас, и если выплачет все слезы, быть может, тогда ей не придется хоронить Деррена вновь.

***

Когда Деррен открыл сухие воспаленные глаза, вокруг суетились врачи — чужие, незнакомые лица. Силуэт, что прежде склонялся над ним, и прохладные нежные руки исчезли.

Голова гудела, болели ребра, и кто-то настойчиво, снова и снова, звал его по фамилии, но та казалась чужой, и Деррен не откликался.

— Я не хочу, чтобы у наших детей была фамилия Колдер. — Видел он себя со стороны, и тот, «другой» Деррен, счастливо щурился, крепко обнимал Юджин, и ее волосы струились по его рукам. — Мы выберем для себя другую фамилию. Может быть, Дарлинги?

— В честь Ремарка? (3) Или в честь «Битлз?»

— Давай добавим «Питера Пэна».

И Юджин смеялась в ответ, называла сумасшедшим, целовала в шею. (4)

А потом видел себя, перепачканным землею и кровью, с повязкой на глазах, с руками, разбитыми о щебень. И снова шумел лес, и снова ревела река, и снова чужой голос повторял чужую фамилию…

Ему светили фонариком в глаза, ощупывали разламывающуюся на куски голову, и Деррен чувствовал, что та плотно обмотана бинтами, пропитанными сукровицей. Потом не слишком-то аккуратно убрали из горла трубку, и он пожалел, что не сдох раньше: казалось, вместе с трубкой из него пытались вытащить все внутренности и душу заодно.

После он никак не мог сделать вдох: горло свел спазм, и все, что оставалось — сипеть, беспомощно хватая мертвыми губами такой же мертвый воздух.

— Дыши! — грубый окрик звенел в ушах. — Сам дыши, говорю!

Деррен захлебывался слюной, давился кашлем, слепо шарил руками по простыне, но те оказались привязаны. И только когда к лицу прижали кислородную маску, когда легкие распахнулись, Деррен глотнул наконец воздух. Еще и еще! Он заталкивал его в себя жадно и голодно, не отвлекаясь на боль, на то, как пылают отбитые ребра, как слезы текут по щекам.

Кто-то взяла его за руку — грубые суетливые пальцы в перчатках. Совсем не те пальцы, что успокаивали его прежде и в затуманенных видениях принадлежали Юджин. У нее были тонкие музыкальные пальчики, она хорошо играла на фортепиано и чуть неуверенно на гитаре. Деррен помнил, как однажды Юджин подбирала для него аккорды, как напевала негромко, задумавшись: «О, дарлинг, пожалуйста, верь мне…» (5) А он закрывал глаза и слушал ее низкий, хрипловатый голос, и тогда счастье разливался по венам.

Он помнил Юджин все эти годы — лишь для того, чтобы вновь встретить и вновь потерять.

Руки наконец развязали. Деррен не сдержался: осторожно сдвинул кислородную маску и с силой потер переносицу — дурацкая детская привычка, которая больше не помогала. Замер и попытался сосредоточиться на пакете, подвешенном на штативе для капельницы: поверх прозрачного пластика черным маркером кто-то сделал неаккуратные пометки, видимо, список добавленных в физраствор препаратов. Но буквы двоились, перед глазами клубился туман и становился все гуще. Деррен чертыхнулся, он должен знать, что ему назначили, даже если это всего лишь глюкоза — он никому не доверял, когда дело касалось лекарств.

Чьи-то пальцы вынырнули из зыбкого полумрака, отрегулировали подачу раствора, и руку Деррена обожгло. Мать твою! Что бы ему ни капали, становилось только хуже: раствор слишком быстро поступал в вену, и голова кружилась так сильно, что тянуло блевать.

Веки потяжелели. Деррен сопротивлялся, только бы не провалиться в небытие, но, закрывая глаза, видел Юджин, стоящую у окна поезда. Свет и тени играли на ее бледном лице, на щеках серебрились слезы, но она улыбалась. И «другой» Деррен улыбался в ответ. Яркая вспышка из прошлого — в тот день он впервые признался ей в любви.

Деррен не мог бороться: он хотел, больше всего на свете хотел видеть улыбку Юджин. И закрыл глаза.


День спустя

Юджин проснулась резко, в одно мгновение, как просыпаются от кошмара. Обхватила себя руками и, чувствуя, как ошалело бьется в груди сердце, долго еще лежала, не шевелясь и всматриваясь в потолок палаты, освещенный рассеянным светом.

Страшные, чересчур яркие, чтобы оказаться лишь сном, образы медленно отступали, но Юджин казалось, она до сих пор чувствует, как горячая кровь обжигает ее ладони и пропитывает одежду. Крови было много, так много… Она смешивалась с водой, чтобы устремиться вслед за потоком к далекой мутной реке, будто та — алтарь, на котором издревле приносили жертвы невидимым жестоким богам. Ненасытная река с холодной мертвой водой.

Юджин крепко зажмурилась, встряхнула головой, чтобы прогнать отголоски сна, и решительно поднялась с неудобной кушетки, на которой спала, свернувшись под тонким сырым одеялом.

Темперанс уговаривала ее переночевать в усадьбе, но Юджин наотрез отказалась оставлять Деррена. Она должна быть с ним рядом и в эту ночь, она должна убедиться, что ему ничто не угрожает. Все остальное казалось неважным теперь и пустым.

Даже теплый душ и чистая одежда, которую принесла Темперанс взамен больничной пижамы, не помогли унять тревогу, только усугубили: все в этой проклятой больнице, даже вода, пахло лекарствами и имело тяжелый привкус окислившегося железа. Такой же привкус, что был у крови Деррена, когда Юджин целовала его разбитую голову в ожидании скорой.

Юджин вздохнула, потерла ноющие виски и, чуть хромая, подошла к Деррену. Тот спал, накачанный снотворным и обезболивающим, весь опутанный проводами, подключенный к мониторам, бледный и как будто ненастоящий.

Дышал он сипло, непроизвольно дергал рукой и хмурился во сне. Но он дышал! И Юджин невольно улыбалась, чувствуя, как под ее ладонью бьется его сердце.

Она успела. Она его спасла. Теперь они квиты.

***

Киген стиснул зубы, не замечая, как холодные слезы закололи в глазах. Между пластинками жалюзи он видел Юджин, стоявшую у постели Колдера, видел, как она протянула руку, как погладила негодяя по лбу. И сердце на мгновение забыло, как биться.

Теперь Киген понял, почему Дестини попросила подождать ее здесь, рядом с постом медсестер. Она и руку небось порезала неслучайно, а чтобы заманить сюда и заставить собственными глазами увидеть то, о чем не уставала щебетать целый день.

Киген, как и все в городе, знал, что Юджин вторую ночь дежурит в больнице, но не хотел, отчаянно не хотел быть тому свидетелем.

Он ненавидел ублюдка Колдера всей душой. Тот нагло влез между Кигеном и Юджин, разрушив то, что казалось — и должно было быть — вечным.

Киген не простил, но, возможно, сумел бы смириться, если бы Юджин была теперь счастлива. Но Колдер и не собирался делать ее счастливой: он обманывал и Юджин, и Эслинн, изменяя обеим. А в придачу спал когда-то даже с собственной мачехой. И кто знает, какие еще секреты хранились в его шкафу?

И даже если не Колдер снял видео, он все равно был виновен в то, что Юджин напилась, оказалась в клубе, в котором работал Джейкоб, и пережила то, о чем Киген никогда не решился бы с ней заговорить.

И, черт возьми, Колдер не заслужил, чтобы теперь Юджин переживала и заботилась о нем. Ему следовало сдохнуть сразу же, не приходя в сознание!

Киген так сильно сжал кулаки, что заныли фаланги. Ему нестерпимо хотелось ударить по стеклу, разбить на тысячу осколков, позволить физической боли уменьшить боль душевную. Но Дестини появилась в дальнем конце коридора, и перестук ее каблучков заставил Кигена очнуться и наконец отвести взгляд от выходящего в коридор окна палаты.

Через мгновение, подойдя ближе, Дестини коснулась щеки Кигена звонким поцелуем, бросила сквозь стекло лисий, довольный взгляд, и Киген убедился — она все подстроила.

Он смотрел на перепачканную кровью девушку, которую недавно обнимал, чувствовал, как сводит от напряжения скулы, и не мог, даже если бы захотел, выразить ни заботу, ни беспокойство.

— Как твоя рука? — Голос прозвучал сухо, бездушно, но Дестини деланно не заметила и лучезарно улыбнулась, демонстрируя забинтованную ладонь.

— Обошлось парой швов.

— Расскажешь, что случилось?

— Я мыла стакан, и он лопнул у меня в руке. Прости, я, наверное, тебе всю кухню кровью залила.

Дестини поскребла ноготком мутно-красное пятно на белоснежной кофточке (которую наверняка связала когда-то Юджин), с легким кокетством пожала плечами, но темные глаза не могли скрыть от Кигена правду. Темперанс позвонила ей, и стакан тут же разлетелся на осколки, кровь смешалась со стеклом. И вот они здесь: Дестини — с перевязанной ладонью, он — с растревоженным болью в сердце.

Что ж, догадаться было нетрудно: Дестини и прежде ранила себя, когда была несчастным, заброшенным всеми подростком. Но сегодня просчиталась, решив воскресить былое, и вместо беспокойства вызвала отторжение.

Киген не собирался ей подыгрывать, лишь холодно процедил:

— В следующий раз воспользуйся посудомоечной машиной. И, кстати, с каких пор «пара швов» стала заботой интенсивной терапии?

— С тех пор, как я дочь мэра и могу позволить себе врача получше, чем дежурный ординатор в приемном? — улыбнулась Дестини. И многозначительно добавила: — В последние дни тут и так проходной двор.

— Юджин тоже дочь мэра, — парировал Киген. Кивнул на окно палаты и припечатал сурово: — Не заигрывайся, Дестини. И впредь не заставляй меня изображать «Большого брата».

Она в ответ сощурилась и скрестила на груди руки, всем видом демонстрируя, что считает себя правой.

— Больше никогда так не делай, Дес. Никогда!

Киген строго посмотрел в ее карие глаза, и Дестини ответила прямым уверенным взглядом. Затем легонько ткнул большим пальцем в ямочку на ее кукольном подбородке и, не сдержавшись, отвернулся. Он не хотел видеть ни Дестини, ни то, что происходило за окном чертовой палаты.

— Некоторые вещи нужно увидеть своими глазами, Киген. — Дестини легко прочитала его мысли, в ласковом голосе отчетливо слышались назидание и нотка триумфа. — Я не хочу, чтобы ты питал напрасные иллюзии насчет Юджин. Когда-нибудь ты скажешь мне спасибо.

— Когда-нибудь, но не сейчас. Думаю, сегодня тебе стоит переночевать в усадьбе.

Дестини в ответ встряхнула головой, так что густые волосы заструились по спине и плечам, темные глаза недобро сверкнули — Киген не видел, просто знал.

Черт, почему все так сложно? Еще неделю назад его главной заботой был монтаж нового цеха, главными проблемами — застрявший в порту контейнер с запчастями, уволившаяся сиделка и нудные заседания Городского Совета. Но вечерами Киген приходил домой, и Дестини встречала его на диване в гостиной, обложенная конспектами, или в саду на террасе, играя с котенком, которого подобрала возле колледжа, чтобы пристроить в добрые руки. И тогда Киген молча садился рядом, закрывал глаза и отпускал прошедший день, что бы тот ему ни принес. Дестини была настоящим, в такие вечера ничто иное не имело значения.

И теперь Киген хотел вернуть все обратно. Пусть бы даже Летиция оказалась жива и вновь, если что-то ей вдруг не по нраву, сверлила взглядом и выразительно постукивала ноготками по краю стола или ножке бокала. «Я твое алиби, не подведи меня, Киген», «Проголосуй так, как мне надо, Киген», «У меня на тебя большие планы, Киген» — все лучше, чем Юджин рядом с подонком, который ее не стоил, и Дестини, цокающая языком так громко, что закладывало в ушах.

— Отлично! Сослал меня в усадьбе, значит? А сам? Будешь до утра бродить под дождем?

— Я должен через два часа отпустить сиделку, она не сможет сегодня остаться на всю ночь. Я буду дома с дедом.

— Ну, по крайней мере, не побежишь к Эйвери, как обычно. — Голос сочился привычным ядом, когда Дестини произнесла это имя. И пусть она не ревновала, но редко оставалась равнодушной, когда речь заходила об Эйвери. — Странно, что не с ней ты начал встречаться после отъезда Юджин, а ведь все вам прочили любовь до гроба и выводок кудрявых детишек.

— Эйвери — мой друг. И она никогда не сыплет мне соль на рану и не причиняет себе вред, чтобы привлечь внимание.

— Да, она просто жалуется на Колина, как он ей, бедной, покоя не дает своей заплесневелой любовью. Столько лет и все одна и та же пластинка. Могла бы дать ему наконец разочек, чтобы отвалил.

— Ты не понимаешь, о чем говоришь. И я не буду с тобой это обсуждать.

— Правильно, не обсуждай со мной — обсуди с ней. — Дестини кивком указала на Эйвери, появившуюся на лестничном пролете вместе с компанией чему-то смеющихся коллег.

Увидев Кигена по другую сторону стеклянных дверей, Эйвери тепло улыбнулась, оправила ворот униформы, и Дестини шумно, со смешком фыркнула:

— Иди почирикай со своей закадычной подружкой. Можешь не торопиться, я подожду в машине. — Развернулась в сторону лифта, и вновь громко застучали ее высокие острые каблучки. Но Киген не посмотрел ей вслед.

Он знал, когда спустится в гараж, Дестини встретит его как ни в чем не бывало: она легко вспыхивала, но быстро остывала — одно из тех качеств, которые Киген в ней так ценил.

Вот только возвращение Юджин плохо сказалось на ее младшей сестре, и теперь он опасался, что отношения с Дестини окажутся на поверку хрупким карточным домиком, и однажды Киген останется один среди руин.

***

Киген и Эйвери стояли в одиночестве посреди тускло освещенного коридора, и Киген был рад этой встрече, как спасительной передышке. Эйвери была его лучшим другом, его доверенным лицом: только с ней он мог поделиться всем, что беспокоило и терзало душу.

— Она опять делает это, Эйв. Дестини специально раздавила стакан в руке, пришлось даже швы накладывать.

Эйвери тихо выругалась, внимательно посмотрела на друга из-под пушистых рыжевато-черных ресниц, и по ее взгляду Киген понял, сегодня и здесь не приходилось ждать ничего хорошего.

— Ты никогда не думал, что, начав нянькаться с Дестини после отъезда Юджин, взвалил на свои плечи слишком большую ответственность за эту девчонку?

— Нет, — ответил Киген твердо и сложил на груди руки, хотя прекрасно понимал, что это защитный жест.

— Ты не ее отец, не ее брат и, слава богу, не ее муж — не тебе с этим разбираться.

— Но я разбираюсь: подобного давно уже не случалось, и ее психолог говорил, она это перерастет. Я же перерос.

На запястьях, на сгибах локтей, на предплечьях заныли старые шрамы, скрытые под рубашкой. И Киген впервые за долгие годы вспомнил, как холодит пальцы тонкая пластинка лезвия, как скользит оно по коже, как рассекает… И пожалел, что завел этот дурной разговор.

Эйвери почувствовала: ласково, по-матерински улыбнулась и, взяв ладони друга в свои, погладила подушечками больших пальцев — она знала, его это успокаивает.

— Ты был ребенком, Киген. Тебя воспитывал строгий, жесткий отец, который держал всю семью в ежовых рукавицах. Ты не отдавал себе отчета в том, что делаешь, и наказывал себя, когда думал, что недостаточно хорош. Дестини — другая, крепкий орешек. Вцепилась в тебя и, не стесняясь, манипулирует. Как бы однажды она ни вскрыла себе вены только для того, чтобы заставить тебя плясать под свою дудку.

Эйвери, одна из немногих, кто знал об их романе, не одобряла выбор друга: она не понимала, как много Дестини значила для него.

Они обе были рядом, когда Юджин ушла, когда все, чем Киген жил, оказалось уничтожено, когда он сам был уничтожен и разбит. Но Эйвери жалела и утешала, как утешала бы младшего брата, Дестини же не давала погрузиться в болото переживаний и тоски. Встряхивала, теребила, не позволяла идеализировать образ той, которая предала, и оплакивать разрушенную жизнь. Иногда Дестини доводила Кигена до белого каления, пару раз он выставлял ее за порог, но она возвращалась — веселый щенок, радостно скачущий по ступенькам и легко проскальзывающий в приоткрытую дверь. Или приходила, понурившись, и долго выплакивала свои горести и обиды, уткнувшись мокрым носом в шею Кигена, а он утирал горячие слезы и по-братски целовал в лоб.

И с каждым годом она становилась все ближе и ближе, врастая в него, как молоденькое настойчивое деревце врастает в обожженную землю, похороненную под слоем золы и пепла. И именно Дестини вернула его к жизни.

А потом тихо, незаметно ушла.

Киген помнил долгие вечера, когда сидел у постели парализованного деда, а за стеной не раздавалось ни звука. Дестини больше не шуршала обертками от конфет, устроившись с книгой на ступеньках широкой лестницы, не кружилась в гостиной под дурацкую музыку и не стучала разноцветными глиняными тарелками, которые они вместе купили на ярмарке, а потом случайно разбили одну за другой, и тогда Киген купил еще одну стопку. И он помнил тот зимний вечер — вечер в чужом доме — который изменил все…

— Эйвери, пойми, это не Дестини цепляется за меня, это я за нее держусь. Ты меня знаешь, я тот еще уродец с целой толпой тараканов, и когда-нибудь ей захочется, чтобы рядом был кто-то беспечный, веселый и легкий на подъем. И тогда мне придется ее отпустить. И это, черт возьми, меня убьет.

***

Юджин закрыла жалюзи и запретила себе поддаваться эмоциям. Она знала, что Киген теперь с другой, и не могла бы представить в этой роли никого, кроме Эйвери. И увидеть их вместе сейчас, когда они вот так держатся за руки… Тяжело, но уже не так больно, как в тот миг, когда женский силуэт неожиданно показался в проеме его окна.

Киген и Эйвери выросли на соседних фермах, с раннего детства держались вместе и стояли друг за друга горой. Их дружба оставалась крепкой, даже когда Киген начал встречаться с Юджин, Эйвери — с Диланом, а потом тот погиб, Юджин уехала, и получилось то, что получилось. Не нужно быть провидцем, чтобы предсказать такой расклад: Эйвери всегда смотрела на Кигена с любовью, пусть прежде эта любовь и казалось сестринской.

Все правильно: Киген заслужил, чтобы рядом была та, которая не предаст, которая будет ценить и щадить его чувства. Маленькая пастушка — идеальный вариант, даже если сменила ковбойские сапоги на больничную униформу.

Юджин обвела взглядом палату и не смогла сдержать грустный вздох. Деррен учился на одном потоке с Эйвери, работал волонтером в окружной больнице, собирался продолжить учебу в Балтиморе и сейчас должен был носить белый халат и назначать лечение, а не лежать под капельницей, подключенный к мигающим мониторам.

Деррен знал сотню заумных названий болезней, о которых Юджин даже не слышала, без труда решал химические уравнения, с готовностью пояснял непонятные для нее моменты в «Докторе Хаусе» и носил футболку «Наконец-то волчанка!», которую расписал сам. (6) А еще Деррен подбирал на улице дурнопахнущих, не держащихся на ногах бомжей, чтобы оттащить в ближайший приют, и однажды на глазах Юджин, будто герой «Скорой помощи», откачал перебравшего с наркотиками подростка.

Тот, образцовый Деррен, которого помнила Юджин, не пил, не курил и не особо жаловал успокоительные и антидепрессанты. И она даже не догадывалась, что обаятельный, милый парень с пленившим ее ясным взглядом на поверку окажется не тем, за кого себя выдавал.

Лицемер! Притворялся заботливым, просил не злоупотреблять кофеином и сахаром, но забыл уточнить, что был одним из тех, кто наводнил их до тошноты чопорный городок наркотиками и против кого Совет объявил свой крестовый поход. В ту ночь, когда над Юджин грязно, жестоко надругались, насильники были под кайфом, ее и саму накачали какой-то дрянью, чтобы не могла сопротивляться, и по злой иронии именно Деррен снабдил ее мучителей наркотиками.

Студент-медик, дилер на полставки — классика жанра. Юджин хотела бы не верить, но у Джейкоба не было причин врать.

Возможно, она и сама могла бы заподозрить неладное, но закрывала глаза на то, что Деррен, несмотря на улыбки, оставался замкнутым и скрытным и, если погружался в себя, его невозможно было разговорить. В такие минуты Деррен напоминал угрюмого волчонка: складывал на груди руки и на все вопросы лишь неопределенно пожимал плечами. Но ведь Юджин и это нравилось, дуре!

Да уж, Деррен оказался самой большой ложью в ее жизни — не стоило забывать, не стоило верить, будто он может хоть что-нибудь объяснить.

Но сегодня прошлое не имело значения. Сегодня Юджин хотела лишь одного: чтобы Деррен открыл глаза, улыбнулся кривой мальчишеской улыбкой, и тогда можно было бы наконец выдохнуть.

Юджин не сдержалась и провела пальцами по его колючей щеке. Дурацкая щетина — она делала Деррена похожим на бродягу и заставляла думать о том, где и как провел он последние пять лет, заставляла отсчитывать от Саммеруда две тысячи миль и гадать, откуда Деррен приехал и какую жизнь отставил там.

К тому же щетина прибавляла ему несколько лишних лет, и лучистые морщинки, которые и раньше проступали в уголках глаз, когда Деррен улыбался широко и задорно, стали теперь глубже, а Юджин так отчетливо помнила и так хотела хотя бы на миг вернуть того прежнего, пусть и не настоящего Деррена.

Вернуть, чтобы отпустить навсегда.

Юджин аккуратно поправила тонкий носовой катетер, отвечающий за подачу кислорода, и, наклонившись к Деррену, коснулась осторожным поцелуем его обескровленных губ. Те оказались сухими, потрескавшимися и горячими.

Поцелуй, которым Юджин говорила: «Прощай».

Слезы скатывались по щекам и таяли на подбородке, а память, как по щелчку, оживляла воспоминания и напоминала о милой привычке Деррена после поцелуя улыбаться и закусывать нижнюю губу. И их первый поцелуй — под теплым солнечным дождем на узкой улочке рядом с антикварным музыкальным магазином, когда в ресницах Деррена, сияя, путались крупные золотистые капли.

Теперь они уступили место засохшим кровавым сгусткам, а губы во сне кривились и беззвучно шептали. Казалось, Деррен кого-то зовет. Юджин не могла разобрать слова, но в глубине души знала, что хотела бы услышать свое имя.

***

И без того мрачный подземный гараж казался особенно неуютным в неверном свете мерцающих ламп. Машин почти не было, большинство парковочных мест оставалось свободными, и в пустом помещении каждый шаг отдавался эхом.

Киген быстро шел к видневшейся вдалеке машине Дестини и запоздало думал, что не следовало отпускать Дес одну: Саммервуд считался спокойным городом, и все же гараж — не самое безопасное место для красивой одинокой девушки. Тем более Киген знал, «был» и «казался» — далеко не одно и то же.

Подойдя наконец к огромному «Гелендвагену», так не вязавшемуся с образом его маленькой хозяйки, Киген распахнул водительскую дверь и с облегчением выдохнул. Дестини сидела на заднем сидении и, закусив прядку темных волос, с сосредоточенным видом изучала что-то в телефоне, актриса: Кигена она как будто не заметила.

— Дес. — Сев рядом, он аккуратно высвободил волосы из плена ее ярко-розовых губ и потянул на себя липкую от блеска прядь, заставляя Дестини повернуть голову. — Дес, давай заключим пакт? Давай больше не будем говорить о Юджин. Завтра на заводе мне и так придется несладко: никто не упустит случая блеснуть остроумием и пройтись по этой теме вдоль и поперек. Но мне плевать на других, пусть говорят что хотят. Мне не плевать на тебя. Я раздражаюсь, когда ты ведешь себя как ребенок и затеваешь глупые игры. Не нужно. Я хочу, чтобы вернулась моя сладкая милая девочка.

Дестини молчала, смотрела Кигену в глаза и ничем не выдавала истинных чувств. Затем подчеркнуто аккуратно забрала из его пальцев прядь волос и спрятала за ухо, по-прежнему не отводя напряженного взгляда.

— Хорошо, пакт так пакт, — сделав наконец одолжение, произнесла ровным механическим голосом, который так ей не шел. — А насчет остального… Сладкая милая девочка превращается в злую вредную бабу, если ее динамить и оставлять без десерта.

Обвиняя, надула губы, но в их уголках заиграла соблазнительная плутовская смешинка, на пухлых щечках обозначились милые ямочки. Киген сглотнул: кровь моментально вскипела в венах, и капризные огоньки в красивых темных глазах лишь усиливали эффект. Искушение, которому невозможно противиться.

Киген покачал головой, провел костяшкой указательного пальца по щеке Дестини, прикоснулся к губам:

— Поразительно, какой невыносимой может быть сексуально неудовлетворенная женщина.

— Отправь меня сегодня ночевать в усадьбу и завтра узнаешь, насколько ты был прав, — угрожающе прошипела Дестини и здоровой рукой стукнула Кигена по плечу. Проворные пальцы тут же нашли язычок молнии и в три рывка расстегнули куртку. — Рискнешь?

Киген усмехнулся, ловко перехватил девичьи руки и отстранил от себя, заставляя Дестини в негодовании ерзать на месте.

— Уверена, что хочешь сделать это сейчас?

— Если ты скажешь, что машина — неподходящее место…

Он не ответил — притянул к себе на колени и крепко поцеловал, быстро, без заминки избавляя Дестини от плаща и кофты, под которой не оказалось бюстгальтера.

Сумасшедшая девчонка! Пожалуй, даже если стекла в машине и не были бы тонированными, Киген все равно не сумел бы сдержаться.

«Моя», — билось в висках и вытесняло из сознания образ другой девушки. «Моя», — губы покрывали плечи Дестини жадными поцелуями, пальцы — сминали пышную, не по погоде легкую юбку, впивались в бедра, поддевали кружево трусиков, погружались во влагу и жар... Дестини в ответ царапалась и стонала, и Киген слышал, как она шепчет, а затем кричит его имя…

Замкнутое пространство салона вибрировало и дрожало, наполненное до краев их тяжелым дыханием. Пахло латексом и смазкой. А в груди клокотало и клокотало безудержное, свирепое: «Моя! Не отпущу, не отдам! Моя!»

Его лекарство и противоядие. Киген знал ее наизусть: каждую родинку, каждый шрам, каждую царапинку и растяжку. А губы, метя, оставляли красные пятна на тонкой девичьей шее, там, где сжимались пальцы, где бился пульс.

— Ты моя. — Слова без спроса вырвались наружу. Киген остановился, скользнул ладонью по плечу Дестини, нашел раненую руку и притянул к губам. — Слышишь? Юджин — мое прошлое, ты — мое настоящее.

Дестини не ответила. Нахмурилась и увернулась от поцелуя.

***

Юджин с тревогой смотрела на бормотавшего во сне Деррена, вслушивалась в тихий шепот, но не могла разобрать слов. «Спи», — уговаривала она, брала Деррена за руку, гладила по небритой щеке, и он затихал ненадолго, но вскоре вновь хмурился, и на лбу, мокром от холодного пота, собирались угрюмые морщинки, которых Юджин не помнила.

«Ну и что мне делать с тобой, полуночник?» — достав сотовый, Юджин взглянула на часы и обреченно покачала головой. Затем, поддавшись порыву, зашла в свой старый профиль на «Last.fm», и в списке «Последние композиции» высветились песни, которые вместе с Дерреном она слушала пять лет назад, и цитатами из которых он расписал обложку ее дневника, выделив красным строчки из «Oh! Darling».

Их песня — они танцевали под нее на чужой крыше в центре чужого города. Под ногами пружинил истертый ковер, над головами, сияя, покачивались золотистые гирлянды, перекрученные с бельевыми веревками, и вытянувшиеся за лето комнатные растения, вываливая корни из тесных кадок, шевелили разлапистыми ветками в такт словам. «О, дарлинг, верь мне…» И Юджин верила.

The Beatles, Нина Симон, Серж Генсбур, Linkin Park, Nickelback… Как странно было вновь видеть их рядом, в одном плей-листе, как грустно…

Юджин бесцельно водила пальцем по экрану, названия и иконки сливались в одно, а в памяти, будто написанные белым на черном, вспыхивали слова.

Юджин задержала дыхание, решилась и выбрала из списка «One September Day», песню, которая играла в ту ночь, когда их с Дерреном снимала скрытая камера. Юджин до сих пор помнила его слова, помнила тепло его рук, тяжесть загорелого тела и нежные поцелуи…

— Я ведь верила тебе, Деррен. — Слезы заволокли глаза, но Юджин не поддалась: осторожно прилегла рядом на краешек больничной кровати, глубоко вздохнула, выдавливая из груди тревогу и боль, и прижалась щекой к плечу Деррена. Он пах бедой: лекарствами, ржавчиной и железом — кровь так и осталась, запекшаяся, в выбившихся из-под бинтов волосах и щетине.

С закрытыми глазами Юджин вслушивалась в музыку, в слова, и воспоминания оживали, но уже не причиняли такой резкой боли, как прежде. Музыка исцеляла, музыка была лучшим лекарством. Пусть на один только день, на одну эту ночь.

Их с Дерреном короткая история была наполнена музыкой до краев, и чужие слова обернулись для них пророчеством. Нина Симон предсказала им разлуку, предсказала ей слезы. «Oh! Darling», заигравшая следом, и вовсе прошла через жизнь Юджин красной нитью — цвет любви и цвет крови.

Их с Дерреном первый танец, когда вокруг плескалась мягкая теплая ночь, пахло цветами, и многослойная юбка облаком опутывала их обоих.

Но ночь закончилась — на следующий день Юджин слушала «Oh! Darling» в поезде, возвращаясь из Эшпорта в Саммервуд, и с силой сжимала тонкий провод наушников. Деррен сидел в противоположном конце пустого вагона, чужой и далекий, смотрел в сторону, а в ее висках билось его недавнее: «Прости, нам не по пути». И Юджин стучала зубами, пыталась сдержать слезы, прислонялась лбом к холодному стеклу, а память прокручивала на повторе другие слова:

— Нам не стоит общаться, Юджин. Ни к чему это. Мы с тобой из разных миров.

— Из каких таких миров? Никто из нас не прилетел с другой планеты, Деррен. Мы обычные — такие же, как все.

— Ты не такая, как все, Юджин. В этом-то и проблема.

И тогда Юджин прибавляла громкость, лишь бы забыть, лишь бы не поддаться, не обернуться к Деррену, не спросить, закричав на весь вагон: «Почему?» И все же она обернулась — мгновение, Деррен сорвался с места, обнял ее, прижал к себе. А затем с нежностью стирал слезы с ее щек, обнимал, говорил о любви… И Юджин снова верила, потому что хотела верить.

Понимал ли Деррен, как больно ей теперь слышать проклятое «Дарлинг»? А если и понимал, никогда бы не догадался о другом: несколько месяцев назад именно под «Oh! Darling», только в клубной обработке, Юджин встретила на другом конце страны второго насильника.

Он сам подошел, облокотился о барную стойку, одарил Юджин сальной хищной улыбочкой, уверенный, что она не помнит. Но Юджин узнала ублюдка — по массивному металлическому кресту и шраму на расхристанной груди. А потом узнала лицо: диджей на дне рождения Эслинн.

И до сих пор помнила запах его крови и ее жар на своих руках.

Юджин тяжело задышала, стиснула кулаки и не сразу заметила, как на смену «Oh! Darling» зазвучала другая песня, красивая, но лишь отдаленно знакомая. Волнующие аккорды танго, красивый мужской голос и тут же — женский, дерзкий, соблазняющий, озорной. Жаль только, слов Юджин не понимала: к вящему огорчению бабушки-полиглота, старшая внучка не унаследовала фамильной склонности к иностранным языкам.

Юджин взглянула на экран, усмехнулась, прочитав «Princesse», и чуть прибавила звук, гадая, понравился бы этот трек придирчивому Деррену. (7) И через пару мгновений почувствовала, как он зашевелился рядом.

Невнятные прежде бормотания внезапно обрели четкость:

— Это наша песня…

Настороженная Юджин приподнялась на локте и заглянула Деррену в лицо, надеясь, что он наконец проснулся. Но его глаза оставались закрытыми, ресницы чуть трепетали, и Юджин поняла, он все еще спит.

Но следующие его слова, его взволнованный голос заставили ее замереть и замерзнуть.

— Это наша песня… Теперь я знаю, как все исправить. Верь мне… Обещаю, Эслинн, я все исправлю…

____

(1) Цитата из кинофильма «Персонаж».

(2) «Гимн деревьям» — стихотворение Редьярда Киплинга. https://vk.com/wall-106910839_8889

(3) «Darling». В штатах это слово ничего не значит и значит очень многое. Так называли телефонисток, которых и в глаза не видели, и так называли и женщин, которых любили больше жизни» — цитата из романа «Тени в раю», автор Эрих Мария Ремарк.

(4) Дарлинги — фамилия основных героев в повести «Питер и Вэнди», автор Джеймс Барри.

(5) The Beatles — песня «Oh! Darling».

(6) Отсылка к фразе-рефрену «Это может быть волчанка», визитной карточке сериала «Доктор Хаус».

(7) Julie Zenatti — песня «Princesse» (Tango).

© Anna Dineka,
книга «Саммервуд. Город потерянного лета».
Часть II Глава 8
Комментарии
Упорядочить
  • По популярности
  • Сначала новые
  • По порядку
Показать все комментарии (4)
Olga Lebed
Часть II "Пожалуйста, говори обо мне, когда я ухожу " — Глава 7
И все-таки не так Юджин думает о Деррене, как говорит ему в глаза. И это очень классно (хоть и не для Деррена). Понравился выписанный характер Темперанс. Этакая женщина, которая знает о многих многое, но продолжает любить, следить и ухаживать. Люблю таких персонажей, хотя в текстах им обычно «не везет» - остаются на второстепенных ролях, да и жизнь не бывает такой уж счастливой. От лица Деррена очень понравились «медицинские» куски. Прям чувствуется, что вы много информации прокопали! Я бы решила, что эту книгу писал медик. Да и вообще, надо было прикинуть, сколько я вам уже «родных» профессий отметила)) Очень мощно получилась эта медицина. Видно, что Деррен и правда спец. И автор тоже :) Эйвери очень любопытная. Показалась мне мягкой и заботливой девушкой. И если честно, мне нравится пара Киген-Эйвери! Но не в том, романтическом смысле, который тут как минимум Юджин пытается найти)) Мне нравится именно такая взаимовыручка, дружественная, полное доверие и взаимопонимание, и любовь между этими людьми, но не любовь как влюбленной пары. Как что-то мягкое и объемлющее. И даже поправленные прическа и ворот не показались мне признаком кокетства, а скорее просто желание выглядеть хорошо перед другом. Правда, мы не видели взгляд от лица Эйвери, а зная, как вы можете все ставить с ног на голову, я ожидаю чего угодно!))) Но конкретно на этой главе мне близка эта позиция и пара, и связано это с моими ассоциациями на пару мою)) Есть у меня такие товарищи в голове. И я рада, что кто-то может тоже позволить себе рассуждать в этом ключе. И вот теперь я даже полюбила пару Дестини-Киген… До этого она мне местами казалось какой-то кривоватой, в чем-то неправильной, но видно в рассуждениях Кигена, как ему девушка дорога. А сцена в машине – черт возьми, я ее ждала и с наслаждением читала. И они так органичны были и так нравились мне как любовники в этой сцене! Вы тоже без ума от музыки! Так уж получилось, что в мои истории она тоже просачивается, да «нароком», всегда руки опускаются на это))) Так что понимаю: насколько важны порой слова из услышанных песен, как интерпретируем мы их все по-разному, а уж в тексте песня – это этакий шар предсказаний, где каждая фраза приобретает потом смысл. Конечно, если она вставлена в текст не «шоб была», а действительно вдумчиво. Вдохновения! P.S. Ну и конечно последняя прямая речь - это просто обалдеть какой поворот!!!
Ответить
2016-08-30 00:02:19
1
Nana Raj
Часть II "Пожалуйста, говори обо мне, когда я ухожу " — Глава 7
ох, читала и не отписывалась, было не оторваться) чем дольше читаю, тем больше мне не хочется, чтобы Юджин была с кем-то из них. Киген - прошлое. Деррен - слишком много боли с ним связано. Надеюсь, появится достойный мужчина для Юджин. насколько я поняла Деррен успел два раза переспать с Летицией? наконец, немного прояснилось второе убийство Юджин. интересно, как же ее оправдали? и кто же убил Эслин? не думаю, что Деррен. Киген - были ли у него причины? скоро дочитаю все, что есть, осталось 4 главы) поэтому вопрос на засыпку, сколько глав планируется в первой книге, потому что судя по размерам глав роман уже вышел достаточно объемным) и когда прода?)
Ответить
2016-09-12 13:52:50
Нравится
Julhbjgfg
Часть II "Пожалуйста, говори обо мне, когда я ухожу " — Глава 7
Волшебного вечера, автор! Что ж, я снова вернулась к персонажам вашей семейной саги. И они вновь и вновь раскрываются с новых сторон. Как грани стакана на свету, в котором плещется вино. Сравнение плохое, но подумала я почему-то именно об этом. Ваша история, наверное, всё-таки по каким-то причинам напоминает мне хорошее красное вино. Тёмное такое, дарковое. Горчит на губах. Но мне нравится следить за развитием персонажей. Сразу видно, что они не марионетки, говорящие устами автора, они - живые. И Саммервуд живой. Такое приятное название города, но так много таит в себе мрачного. Сразу хочется сказать о своей симпатии к Кигену. Ну вот не знаю я, чем он конкретно меня привлёк, но чем-то зацепил. Что-то в нём есть такое. Что не оставляет равнодушным. Он не кажется мне плохим или слабохарактерным. Все мы иногда совершаем ошибки, но без них было бы скучно, верно? И я, наверное, стану шиппером Киген/Юджин. Нравятся они мне. С надломом, с горечью. Насчёт Деррена до сих пор не определилась, он кажется мне мутным и сильно неопределившимся в жизни, Киген пока больше вызывает симпатии, но это лишь моё субъективное читательское мнение. Думаю, Деррен не так прост, и он ещё себя проявит. Возможно, какие-то события полностью изменят моё мнение о нём. Юджин мне просто нравится. И экономка мне очень понравилась. Такой светлый материнский образ, отзывающийся щемящей теплотой в груди. Атмосфера как всегда выдержана замечательно. Мрачно, но не настолько, чтобы читатели захлебнулись дарком. Всё в меру. Желаю вам вдохновения! ;)
Ответить
2016-10-28 23:02:56
Нравится