предупреждение
ЗАГАДКА ВМЕСТО ПРОЛОГА
1.
Из записей Маришки Ковальчик
2.
3.
4.
5.
6.
7.
8.
9.
10.
11.
10.
                                         ПОПЕЧИТЕЛЬСКИЙ СОВЕТ


- Я слышала, он бежал от Мышелова через весь дом, прежде, чем тот сцапал его…

Маришка перегнулась через стол, вслушиваясь в шепот сплетниц. Незаметно, будто бы невзначай - ей ни к чему была очередная порция насмешек.

- Сцапал - это еще мягко сказано, его так подрали, будто бы…

- Эгей, вы ведь о живом человеке!  Надобно как-то хоть по-уважительнее...

Маришка так мало спала этой ночью... Следы от розг, Володя, затем Александр, потом резкая боль в животе, пробудившая ее когда еще даже не рассвело. И вот — теперь она сидела, будто набив глаза горстями песка. И все вокруг качалось и кружилось, как оно обычно и бывает, коли сильно не высыпаешься. 

Утром двумя пальцами ниже пупка, внутренности будто принялись стягиваться узлом. Ей тогда подумалось — отравилась. Боль правда потом пропала, не быстро — приютской так и не удалось больше заснуть. Но не беспокоила уже несколько часов. А вот теперь... воротилась. 

Сидя за столом, стараясь вся обратиться во слух, девчонка вдруг снова почувствовала удавку. Скручивающую, перетирающую все внутри. 

Маришка прижала ладонью подол к животу - будто это могло как-то помочь. Она почувствовала как кровь отлила от лица. Должно быть выглядела она преужасно. 


- А слыхали, как бранилась служанка? - Саяра теребила мочку уха - Визжала, что кто-то снова посмел залезть в каморку с куклами. 
Ну, ту самую… - девочка многозначительно покосилась на Маришку, и та резко отвернулась.

Но все итак уже заметили, поняли — она подслушивает. Маришка быстро пихнула за ухо упавшую на лицо прядь. Пальцы, лежащие на животе, задрожали.

- Думаете, это Александ’р стащил Мышелова? - Настины щеки нездорово пылали. Девчонка сидела рядом, и Маришка ощущала, как трясется ее бедро. - Вы се’рьезно? - голос ее был надтреснутым. Она выглядела бледнее обычного. - Чего ’ради?

- Он всегда был себе на уме, - многозначительно протянула Варвара. - А теперь вот, из-за одного олуха получат все.

- А меня вот интересует, - Алиса - из Варвариных сплетниц, вся рыжая и хитрая, будто лисица прищурилась. - Где в тот час был Володя...

- Наврядли, он не знал об этой затее.

- Его, кстати сказать, и сейчас не видать. Куда подевался?

Спустившись на завтрак четвертью часа ранее, приютские поспешили рассесться, избегая центра стола. Они побаивались даже смотреть на пятна, по-прежнему темнеющие в середине залы.

За ночь все здесь будто бы насквозь пропиталось запахом ржавчины. Трапезная была залита Александровой кровью. 

Маришку подташнивало, как должно быть и всех остальных. Необходимость находиться в этом месте, а тем более есть — казалась чем-то немыслимым. Почти что смешным.

И ведь именно приютским предстояло ее отмывать.

Когда утром звоном скотного колокольца Анфиса велела сиротам построиться, то сразу же о том объявила. Оттирать пол, стены и стол от запекшейся крови - работенка, которую все они - по ее мнению - несомненно заслуживали. Учитель назвал это общим наказанием за участившиеся в их круге проступки. Александр был слишком... слаб, чтобы подвергнуться порке. Ответ за его поступок взыщут со всех остальных. 

Это мгновенно стащило его с пьедестала всеобщего любимца. 

"Его почти что ненавидят," — думалось Маришке — "Не забавно ли?.."

Прежде чем заняться уборкой, приютским позволили завтрак. Но едва ли это можно было считать добрым жестом. "Быть может Яков просто догадывается, что иначе точно не избежать обмороков". Хотя Маришка с трудом представляла, кто из них сможет съесть хотя бы ложку.

Сам господин учитель не спешил спускаться. И его питомцам думалось — он, должно быть, трапезничает на кухне - с домоприслужниками. 

Едва ли его за том можно было бы осудить.

От голода у сирот почти в унисон урчало в животах. Головы шли кругом от удушливого запаха крови. Все они были так злы.

- Лучше б он откинулся…

- Та уж чудно́, шо не откинулся, ты погляди сколько кровищи!

Маришку замутило. Не смотреть на темные подтеки, украшавшие стены и лавки было не просто сложно. Невозможно. А запах был таким металлическим, таким сильным, что хотелось загнать в нос пальцы по самые костяшки. И выковырять, выцарапать его оттуда.

Узел в Маришкином животе затянулся сильнее, и она скрючилась, словно пытаясь подтянуть колени к груди. Испуганно прислушиваясь к собственному телу.

- Плохо? - спросила Настя. Она снова говорила с ней, как ни в чем не бывало, будто не было ни ночной перепалки, ни застывшего в дверях их спальни смотрителя. - У тебя губы белые.

Приютская коротко кивнула, уставившись в изъеденную временем столешницу.

- Это от.., - подруга запнулась - К’рови?

- Живот болит.

Настя подарила ей взгляд полный то ли деланного, то ли искреннего сочувствия и, потрепав Маришку за плечо, отвернулась. Надо думать, решила — снова — лучше ее сейчас не трогать. "Разумеется, есть ведь занятия поинтереснее..." По трапезной 
словно сморчки под лошадиной поступью разлетались сплетни. И Настя поспешила отдаться им целиком. 

Удивительно, как быстро история, свидетелями которой, казалось, были все, обрастала все новыми подробностями. Одна другой краше. Здесь уже и Мышеловы оказывались заводимы кровожадным смотрителем - чтобы умерщвлять непослушных детей, что шастают по ночам. А вместе с тем, куклы эти, безусловно, ведомы были местными Нечестивыми. Поговаривали, что они должны были непременно пустить кровь чужака прямо в трапезной зале — там, где был изрублен один из членов княжеской семьи. Кажется, то был ребенок… Кто-то клялся, будто видел, что Мышеловы обучены открывать двери, что они выволокли Александра прямиком из постели. Другие уверяли, будто марионетки мстят мальчишке за сородича — того, что был варварски им разломан в первую ночь.

Изредко Настя встревала, мягко заверяя, что это все пустое, ни во что такое она лично не верит. Но руки ее под столом — крупно дрожали. А голос звучал с каждым разом все тише, пока на нее и вовсе не перестали обращать внимание.

Маришка в иной раз позлорадствовала бы, да только теперь была занята совсем другим
. Ее поташнивало. И, казалось, тугая боль только скорее гонит рвоту вверх - к глотке. Она чувствовала кислый привкус на языке. 

Разговоры, нескончаемым потоком льющиеся со всех сторон, делали только хуже.


Когда наконец пришел Яков, приютская не знала куда себя девать от удушливого ржавого запаха и… боли.

От его твердой поступи, да металлического звона набоек все шепотки разом, как и обыкновенно, стихли. На господина учителя уставились двадцать семь затравленных пар глаз. 

Яков молча опустился на свое место.

Кухаркина помощница водрузила на стол большую кастрюлю. И зала огласилась холодный постукиванием половника.

Те, кто сидели ближе к кастрюле нетерпеливо толкали наполненные миски дальше - с такой силой, что едва не респлескивалось содержимое, когда плошки с дребезжанием катились по столешнице. Маришка провожала их почти безразличным взглядом. Хотя было - несомненно было - чему удивляться.

Мясо - им дали мясо. 

Рассекая подсохшие бурые пятна, миски оставляли за собой  рваные кровавые следы. Мелко-порубленные куски мяса, наполовину торчавшие из хорошо знакомой прозрачной похлебки, тряслись и подбрыгивали.

 Им подали мясо.


В животе заурчало. Зала качнулась перед глазами. От боли Маришкины пальцы вцепились в подол. Но она была так голодна...

Приютская скосила глаза на подругу. Уставившись в плошку, Настя со всех сил сжимала губы. Она хотела есть - они все хотели есть. “Не время привередничать, ешь, что дают!” - хотела вразумить ее приютская, но тут живот скрутило так сильно, что вместо тех слов, с губ сорвалось шипение. 

Повсюду кровь. Ее запах, ее пестрота. 

Маришка сжимала губы, пока взгляд ее полубездумно бродил по зале. Как бы голодны приютские не были, никто не мог заставить себя съесть хотя бы ложку. Сидели, молча уставившись в плошки.

В трапезную вошла служанка. Спешным шагом она направилась прямо к учителю, неся в руках белый плотный конверт.

Телеграмма.

Маришка проводила Анфису хмурым взглядом и отметила, как переменилось лицо Якова, когда глаза пробежались по строчкам. Губы сжались, в лоб врезалась морщина.

- Тишина! - не желая собирать любопытные взгляды, учитель спешно засунул телеграмму в брючный карман и возвел руки к потолку. - Восславим же Всевышних и Единого Бога за пищу и воду дарованную нам этим утром!

Маришка потупилась. Губы сами собой зашептали молитву, но руки, вцепившиеся в подол, остались на месте. Вокруг зашелестели приглушенные голоса.

Единый Бог. 

Поможет ли он ей сейчас? Отчего совсем не помог вчера?

Вера предков не менялась сотни лет. В старых и новых городах возведены были на капищах деревянные идолы. Им приносили дары, жертвы - не человеческие, от того давно отошли — пели им песни, молитвы. Любили их. Боялись их. Но Маришка никогда не видела прямой от них помощи. Как было бы славно, если бы все, о чем их просили тотчас же исполнялось...

“Пусть пройдет, пожалуйста, пусть не болит” - про себя повторяла Маришка, вместо того, чтобы молить Всевышних о милости для Императора.

Она была готова сию же секунду сорваться с места, сломя голову нестись прямо на капище, если то облегчило бы - хоть на немножко, на каплю - ее боль.

В очередной раз узел внутри затянулся сильнее. Грубая коричневая ткань заскрипела под Маришкиными ногтями.

Быть может ей стоило бы попросить Настю молиться за нее. Быть может проси они вместе, Всевышние лучше расслышат. За здравие Императора молилась целая Империя. И он был здоров. Быть может именно так то и работало.

Маришка скосила глаза, и увидела, что подруга с такой силой сжимает кулаки под столом, что побелели костяшки. Настины губы не двигались, глаза уставились в одну точку.

“Александр никогда не молится” - вспомнила приютская. По ее спине пробежали мурашки. 

“Моя сест’ра ‘раздавала листовки ‘революционных к’ружков” - так ей сказала Настя прошлой ночью. Неужто подруга вознамерилась идти теми же дорогами?

Маришкины глаза почти закатились.

Скрипнули дверные петли.

Прямо посреди молитвы, когда взгляды присутствующих были обращены к изъеденной сальными пятнами столешнице, в трапезную явился Володя. Несколько голов, в том числе и Маришкина быстро повернулись к вошедшему.

Яков Николаевич окатил опоздавшего ледяным взглядом. Но и только.

“Чудно́”

Мальчишка прикрыл за собой дверь, и та снова выдала его протяжным скрипом. Не обратив на то никакого внимания, он тихо шмыгнул на ближайшее свободное за столом место.

“Ему не поздоровиться” - подумала Маришка, зажмурившись. Удавка в животе то затягивалась, то ослабевала. Давая время на передышку.

Но когда присутствующие кончили восславлять Всевышних, господин учитель всего лишь подманил Володю пальцем к себе и влепил крепкую затрещину.

- Повезло, - хмыкнула Варвара, когда приютский опустился на скамью напротив нее - втиснулся между Маришкой и Настей.

Мальчишка криво ей улыбнулся, но глаза при том остались стеклянными и пустыми.

В былые времена, опоздавшему на молитву не позволялили бы остаться в обеденной зале. Его вышвырнули бы во двор - в зной ли, ураган или собачий холод - и велели б молиться, пока не онемеет язык.

Но Якову Николаевичу теперь было совсем не до того. Маришка заметила, что он пялится на свои колени - под стол. Ресницы подрагивают, глаза перекатываются под морщинистыми веками. Учитель читал телеграмму.

Трапезная огласилась глухим стуком ложек.

- Как он? - прошептала Настя, вцепившись в Володину штанину.

- Поживет еще, наверное, - тот выдернул ткань из ее пальцев. - Блядская кукла пробила ему брюхо.

Настя моргнула, медленно и  совсем безэмоционально. Будто кто-то прежде  хорошенько приложил ее об стол головой.

Маришка уставилась на куски мяса, выглядывающие из похлебки. 

- Дерьмо, что нету здесь врача, - Володя сглотнул. - Анфиса всего его перебинтовала, но сама сказала, она то уж не имеет представления задеты ли какие органы. Коли нет, все будет в порядке…

- А ежели да? - спросила Настя.

Мальчишка одарил ее тяжелым взглядом, и глаза девчонки заволокло влагой.

- Но Яков собирается отправиться за доктором после завтрака, - поспешил утешить ее Володя. А быть может, не столько ее, сколько себя. - Глядишь приведет к вечеру, ежели в деревне такой вообще имеется.

Маришка стиснула зубы. Видно все недобрые мысли отразились у нее на лице, потому что Володя сухо заметил:

- Служанка говорит, шляться ночью по пустоши небезопасно. Полно ям и куланьих капканов. Он не мог отправиться раньше.

На миг перед Маришкиными глазами возник уродливый образ: худенькое Танюшино тельце, перекушенное железными, ржавыми челюстями. “Всевышние…” — о
на вздрогнула.

Сглотнув, приютская наклонилась к самому Володиному уху:

- Что произошло ночью?

От боли сама собою у нее затряслась, приподнятая на мысок, нога, так что подол крупно затрепетал.

- Он отвлекал, - прошептал Володя практически беззвучно, скосив глаза не ее колени. - Я действовал.

- Такой ценой? - ее вдруг захлестнула волна разочарования: “Ну конечно…”. - Что ж, похоже на тебя...

Мальчишка резко выпрямился, его лицо исказилось. Направив взгляд совершенно мимо приютской, он выплюнул одними губами:

- Это случайность.

Маришка покосилась на подружку. Настя сидела будто бы на иголках. Ее руки дрожали, уголки губ то и дело ползли вниз, но пока ей удавалось держаться.

- Но у тебя получилось? - Маришка вновь приблизилась вплотную к Володе, случайно коснувшись его уха кончиком носа. И сразу отпрянула. - Ты нашел что-нибудь?

Маришка заметила, что Настя чуть придвинулась к ним. Она не могла слышать разговора, но, наверняка знала, о чем он. Ее лицо сделалось серым и напряженным. На щеках перекатывались желваки.

Володя едва заметно кивнул и указал взглядом вниз. Маришка заглянула под стол, и увидела, как приютский вытаскивает из кармана кончик какого-то белого тряпья.

- И что это? - шепот Насти был таким громким, что на нее тотчас уставились несколько пар глаз, в том числе и Варварины.

Маришка поджала губы, а Володя рассерженно зыркнул на предательницу, одними губами прошипев:

- Позже.

- Надеюсь, стоило того! - голос ее так и сочился ядом.

- Лучше заткнись, - был ей ответ.

Настя открыла было рот, чтобы сказать что-то еще. Очередную колкость, а может что-то, что их бы разоблачило. Но она не успела.

Со своего места поднялся учитель.

- Прошу внимания!

Яков Николаевич мог не говорить этого. Стоило скамье скрипнуть, как в зале повисла звенящая тишина.

- Мне пришло извещение, - он непроизвольно коснулся кармана брюк, а затем, будто спохватившись, отдернул руку. - Пришло… Извещение, - Яков прочистил горло. - Завтра, после вынужденной задержки, к нам, наконец, прибудут… м-м... члены Попечительского совета. К тому моменту, дом должен сиять чистотой, понимаете, что это означает?..

У Маришки зазвенело в ушах. В глазах на мгновение совсем почернело. 

Как бы ни невообразимо то не было, но ей стало совсем не до Попечительского совета


Запоздало, но все же она, наконец, осознала в чем было дело. И ей надобно было тотчас же вскочить, бежать прочь из обеденной залы, от сгрудившихся в кучу воспитанников. Но приютская не могла. Не сейчас, не посреди учительской речи, не посреди завтрака - какое неуважение к еде, кара была бы немедленной. Пусть может и не такой страшной как прежде - Володя тому доказательство. Но она бы была...

“Быть может, стоит попытаться?”

“Нет”

Она перевела затравленный взгляд на Володю, чувствуя как стремительно поднимается по глотке рвота. А Володя и сам сидел, едва ли не позеленевший от внезапных вестей.

Он думает, за ними явятся работорговцы.

Маришка бы расхохоталась, глядя на это потерянное выражение на всегда таком самоуверенном лице, но...

То был ее предел. От скрутившей живот боли звон в ушах превратился в однотонный вой. Она пыталась отвлечь себя. Заставить слушать Якова. Живо представлять: что будет, ежели Володя прав? Всех их загоняют в огромную клетку, вдоль нее будут ходят сальные толстосумы - владельцы домов терпимости, нечестивые на мысли бояре - и выбирать...выбирать.

Она закашлялась, пытаясь сдержать рвотные массы. И у нее получилось. Маришка зажмурилась. Заставила себя вспомнить ночной разговор. Закатывающую глаза Настю. Ее злость и крики. Настя не верила, считала Володины слова выдумкой. Способом выклянчить Маришкино прощение.

От быстрых, беспорядочно сменяющих друг-друга мыслей голова шла кругом. Ржавый запах становился ощутимее. В обеденной зале было до жуткого душно. Приютской казалось, она вот-вот потеряет сознание.

Яков Николаевич продолжал вещать о чем-то еще. Маришка видела как шевелятся учительские губы. Но не слышала ни единого звука. Ее будто оглушили, опоили…

Она потянулась к чашке. Сделала глоток воды. Теплая жидкость заскользила вниз по глотке. Но так и не возвратила ей свежести рассудка.

Грозит ли им чем-то прибытие непрошенных гостей? Или все это пустое?

Бояться ли им?

Маришка посмотрела на подругу. Та сидела, едва ли не кривя губы в самодовольной усмешке. Глаза блестели злорадством. Кулаки и губы плотно сжаты.

Но чему ей радоваться?

“Потерпи, потерпи” - твердила Маришка себе. “Не сейчас”

Но было поздно. Вниз по ноге покатилась горячая капля. Сорвалась на пол. Маришка сжала колени, чувствуя как сбившаяся под ней тонкая нижняя юбка медленно пропитывается теплотой. И снова запах металла. Теперь ближе некуда, и никуда от него не сбежать. Приютская задрожала.

“Они не заметят...” - силилась успокоить она саму себя.

Но они заметили.


* * *


Бежать.

У нее все валилось из рук. Все те малые пожитки, что имелись - дневник, чулки и нижние юбки, наполовину беззубый гребень для волос. Слабость было невыносимая, комната перед глазами плыла, то рассыпаясь на мелкие черные точки, то собираясь воедино слишком яркой, слишком четко очерченной.

Вязанка карандашей, которыми приютская вела дневниковые записи, рассыпалась по полу, когда она рванула замок саквояжа. Очередной спазм внизу живота заставил Маришку скорчиться на паркете, но она все равно продолжила слепо шарить рукой под кроватью.

Бежать.

От мертвецов, от крови, от плюющихся ядом погодок, от работорговцев. Ей здесь не место. Она не выдержит такой жизни. Этот дом сводит ее с ума.

Только бежать.

Пальцы наткнулись на что-то твердое и холодное, и Маришка взвизгнула, отдергивая руку. К горлу подступили слезы, и она поняла, что больше не может.

Настя окинула ее сочувствующим взглядом, а приютская того и не заметила, испуганно таращясь под кровать.

Но то оказалась всего лишь стирательная резинка. Бледная, гладкая и прохладная - она походила на кожу умертвия, и Маришка поняла - ее она брать с собою уж точно не станет. В ее жизни больше не будет ничего, напоминающего об этом проклятом месте.

- По’ра идти, ты сможешь? Анфиса ‘рассе’рдится, - Настя в коричневом форменном платье и с высоко собранными волосами сжимала дверную ручку. - Я еще хочу зайти к Александ’ру.

- Мне надобно собрать вещи…

- Ду’рочка...

Маришку трясло. Губы побелели, по щекам катились слезы. Одной рукой она держалась за живот, второй - все еще шарила по полу, сгребая в кучку разлетевшиеся карандаши.

- Зачем тебе уходить? - Настя резко отпустила ручку, и та с глухим хрустом взлетела вверх - Ну подумай сама, нет же никаких вменяемых доказательств! Это Володина па’ранойя, а в пустоши полно капканов и ям! До де’ревни далеко, ты не знаешь куда идти, и в’ряд ли вообще сможешь в таком состоянии… И… и соби’раешься б’росить меня, а ведь тылдычила года нап’ролет, я тебе будто сест’ра!

- Но ежели ты не хочешь…

- А с какой такой ‘радости мне хотеть?! В лучшем случае отведаем ‘розг, а в худшем… Ма’ришка, кончай заниматься е’рундой и, коли у тебя есть силы, пойдем! Не нужно лишний ’раз ее злить...

Маришка перевязала веревкой карандаши и бросила их в саквояж. Боль, скручивающая с невероятной силой живот,  утихала всего на какие-то пару мгновений, в которые приютская могла говорить… А затем обрушивалась снова, заставляя замолкнуть. Словно приливы и отливы.

Словно приливы и отливы.

- У тебя т’ряпки-то еще есть? - Настя с минуту молча наблюдала за подругой, а затем снова взялась за ручку.

- Отстань.

- Я пытаюсь помочь!

- Тогда помоги… мне… собраться, - она напряглась так, что на лбу вздулась вена.

- Ты не в себе, - Настин голос смягчился. - Ладно, я все объясню Анфисе. Оставайся и отлежись.

Она открыла дверь, и Маришка взвизгнула:

- Нет!

Настасья застыла в нерешительности на пороге.

- Не оставляй меня здесь одну!

- Как инте’ресно, со мной ты именно так поступить и думаешь…

- Так бежим вместе! - проскулила Маришка, сворачиваясь клубком на полу, сколько раз мне еще...

- Нам нет надобности никуда бежать. Ложись в постель. С Анфисой я ’разберусь.

- Я видела Нечестивого!

Настя стиснула зубы. Окинула подругу ледяным взглядом. Маришка почувствовала, как щиплет глаза:

- Поверь же мне, наконец! Пожалуйста!

Настя молча вышла в коридор. Дверь за ней захлопнулась с такой силой, что со стен осыпалось мелкое крошево.

Чулки. Вот и все доказательства, что обнаружил Володя. Вот и все ради чего Александр истекал кровью в своей постели. Разумеется, они ни в чем Настю не убедили. Лишь сильнее подбавили масла в огонь, провоцируя целый водоворот язвительных шуточек, да снисходительных взглядов. Разумеется, и мечтать о том, что она согласиться на побег было глупо. Володя подвел их.

Маришка заползла на кровать, вытащила из-под одеяла подушку и, свернувшись калачиком, засунула ее между животом и коленями. Как все не вовремя.

Догнав их с Настей в коридоре после происшествия в обеденной зале, Володя втолкнул их в ближайшую пустую комнату и прямо там и показал свой трофей - три пары девичьих белых чулок, подписанных ничего не значащими и никому не известными именами. Груша Мельникова, Маша Тарасова и Рипсиме Татеваци. Мальчишка обнаружил их в прикроватной тумбе смотрителя.

Реакцией девочек Володя был разочарован. Он пытался убедить их, что бирки - неоспоримое доказательство. “Хозяйки чулок тоже приютские!” - на классах рукоделия ежегодно на перешивание ярлычков отводилось по два-три занятия. Одежды в казенных домах было не много - она переходила от старших к младшим, и обязательно подписывалась, дабы ежели кто что потеряет - не было соблазна свиснуть у соседа или соседки. Девочки отпарывали бирки - свои и мальчишеские, тем негоже было заниматься шитьем - от панталонов, платьев, брюк, что стали не в пору - и перешивали их на вещи, доставшиеся от воспитанников постарше, а то и выпускников. А еще мастерили новые - вышивали на мелких обрезках ткани имена свеже-прибывших. 

Маришке ход его мыслей был понятен - едва ли где-то кроме приютов распространена была подобная практика. Но она была слишком вымотана болью и новой порцией публичного унижения, чтобы всерьез раздумывать о Володиных предположениях. 

С трудом высидев до конца завтрака, она хотела дождаться, пока все уйдут. Но кровавые дорожки на ногах, испачканный край белой юбки, выглядывающий из-под платья, свежие, мокро-блестящие темные капли под ней на полу - все это было замечено раньше. Мальчишками-девятилетками, решившими пролезть к дверям под столом, дабы лишний раз не приближаться к следам минувшей ночи.

- Сколько ж этим чулкам может быть лет? - задумчиво поинтересовалась Настасья, как только Володя завершил свой рассказ, - Вот эта Г’руша, - она дернула за чулок в его руке, и тот выскользнул, повиснув в ее пальцах. - А что ежели ей сейчас двадцать шесть и у нее пять детей? Вы поглядите какие они ста’ромодные… Шелковые… Много у нас девиц с шелковыми чулками? Или вот с чего бы тебе взять, что вещи не обзаводятся би’рками в пансионах или лечебницах? А вд’руг этот ‘развратник по-юности ухлестывал за кем-то из институток и таскал у них чулки, этакой т’рофей… А еще я знаю, что Мокошины изменницы п’ришивают би’рки на свои непот’ребные на’ряды. Чем лучше они выполняют свою ’работу, тем богаче у них постояльцы… Да’рят им разное, так чего ж и не подписать, чтоб какая д’ругая неумеха не под’резала... Почто же вам знать, что это не их доб’ро? А еще? Хоть что-нибудь еще ты нашел?

Володя не нашел больше ничего.

В Анфисиной каморке было полно склянок и трав - но, как приютские уже поняли, она была здесь не только прислугой, но и кем-то заместо лекаря. Так что обилие пузырьков и баночек в ее сундуке не казалось чем-то необычным.

У господина учителя было полно бумаг и тетрадей, но нигде в них не обнаружилось ничего подозрительного.

Кухарка делила комнату со своей помощницей, и у обеих пожитков было едва ли больше, чем у самих сирот - только одежда, да поварские тетради.

- То-то и оно, - Настя перекинула чулок через Володино плечо. - Ве’рнул бы ты лучше на место, пока он не спохватился. Уст’роит досмот’р и обна’ружит у кого-нибудь табак. Вас и без того все сейчас ненавидят.

Настя взяла Маришку под руку и повела ее в комнату, шагая своей пружинистой, веселой походкой. А Володя остался стоять в пустой комнате —  раздосадованный и растерянный. 

Дверь распахнулась с такой силой, что ударившись о стену стала вновь затворяться. Но крепкая, покрытая коричневыми пятнами рука удержала ее открытой. На пороге стояла служанка. Маришка глядела на нее из-под опущенных ресницы, все еще с силой сжимая коленями подушку.

- Ты чай особенная какая? - Анфиса вошла в комнату, уперев руки в бока. - Спуститься было велено всем!

- Я… - Маришка облизнула пересохшие губы. - Я чувствую себя неважно и…

- Поднимайся, дрянь ты такая! - Анфиса в одно мгновение пересекла комнату и схватила приютскую за предплечие. - Позавчера женские боли, вчера женские боли, сегодня! Нетушки, хватит, голубушка! Належалась!

- Но вчера я работал вместе со всеми…

- Батюшки, та шо ты говоришь! - Анфиса дернула ее с такой силой, что Маришка свалилась на пол. - Пшла! Пшла, Куелда! Как обжиматься по углам, так женские боли поди не мучают!

Маришка всхлипнула, на четвереньках отползая от служанки:

- Пожалуйста, я право не могу…

- Лгунья! - Анфиса схватила ее за шкирку и рывком поставила на ноги. - Женщины веками поля вспахивали, были у них боли, али не было! Постыдилась бы! Беспутница!

Она выволокла Маришку в коридор на радость тем немногим, что еще только выходили из своих спален.

- По таким как ты петля так и плачет! - шипела служанка, таща ее за собой вниз по лестнице. Маришка едва не падала. - Лгунья! Лентяйка! Блудница! Империя так многое вам дала, а ты что? Чаго  ты можешь взамен-то ей дать, а? Шиш с маслом!

Анфиса втолкнула приютску в душную обеденную залу. 
Маришка едва сумела устоять на ногах. 

Ржавый запах теперь смешивался с рыбной вонью дегтярного мыла. 

За служанкой захлопнулась дверь. Глаза всех присутствующих были устремлены на Маришку. Они глядели так, словно это она была источником вони. Тряпки и щетки замерли в воздухе. 

Приютская отступила назад и уткнулась спиной в закрытую дверь. Рубцы от розг обожгло будто каленым железом.

— Та вы не стесняйтесь, кровавая госпожа, проходите!

Маришка прикрыла глаза.

- Ну чаго ты стоишь истуканом?! - Варвара швырнула к ее ногам тряпку. - Принимайся-ка за работу, кровавая госпожа, чай не сахарнае!

- Ну ей же ду-урно, - протянула Саяра - Забыла? Каждый раз поди дурно, коли отвлекают  от ееного ремесла. 

Маришка подняла тряпку, пряча слезы за занавесившими лицо волосами. А Варвара вдруг быстро приблизилась и стиснула ее плечо пальцами. 

- Прошу, помогите нам, госпожа, с этой богомерзкой, грязной работой. Вам ведь... ведь осталось не так уж и долго... — говорила она наигранно-заискивающе. — Скоро достигните брачного возраста, и больше не придется махать тряпками… Я слышала, в хороших борделях не утомляют ручным трудом… Кроме, конечно…

- Как славно, что матушка делилась с тобой особенностями своего ‘ремесла, Ва’рва’ра, - за радугой слез Маришка и не заметила, как подошла Настя. - Угова’ривала пойти ее стопами?

Варвара медленно обернулась.В следующий миг ее маленькая ладонь взлетела в воздух, но Настя успела увернуться.

Никто наверняка не знал, кем была Варварина матушка. Но она исправно навещала своих отпрысков в приюте разодетая в дорогие туалеты, приятно пахнущая и невозможно красивая. Разумеется, никто не думал о ней ничего хорошего. 

Варвара вывернула руку из Настиных пальцев, перекинула косу через плечо и поспешил к подругам, не удостоив напоследок Маришку и взглядом. Они сбились в клубок и зашипели. Наверняка прикидывая, изобретая новые решения, как посильнее задеть неугодную “Мокошину изменницу”.

Насладившись зрелищем, приютские поспешили воротиться к работе. С губ их слетали смешки, сквернословия — недостаточно громкие, чтобы посчитать их открытой конфронтацией. Но достаточно - чтобы Маришка расслышала. 

Настя потянула подругу вглубь залы.

- Не об’ращай внимания, на самом деле всем куда инте’реснее сейчас Александ’р.

Маришка ей не верила. До инцидента на завтраке - быть может. Но не теперь. 

Она молча принялась за работу, задерживая дыхание настолько, насколько возможно, чтобы не чувствовать , как металлическая вонь мешается с вонью дегтярного мыла. Если что-то в этом мире могло быть тошнотворнее этого запаха - Маришке не было о том известно.

Живот все еще тянуло. Но приступы боли становились короче, а перерывы между ними - длиннее. И только лишь слабость, опустившаяся еще за завтраком все никак не отступала. 

Маришка сидела на корточках, еле-еле шлепая тряпкой по бурым разводам на паркете. Сил совсем не осталось. Пол качался перед глазами. 

- Эге-ей, голубка, не отлынивай!

- Она скорее тут сама все обляпает, чем уберёт.

Маришкиных сил не хватало даже, чтобы огрызнуться в ответ.

- За собой бы лучше смот’рели! -  вступилась Настя.

Но ее подружку было уже не спасти. И Настя то знала, конечно. Голос ее звучал куда неувереннее обычного. 

Но ничего. После обеда у Маришки будет предостаточно времени. Станет темнеть – в эту пору сумерки самые ранние – но она успеет пройти хоть немного еще по свету. А дальше - дальше уж будь, что будет. В этом доме ей больше нет места.

- А где ееный хахаль? - спустя полчаса или час - Маришка совершенно потеряла счет времени - Алиса выкрикнула это с другого конца залы. - Володе тоже слишком дурно, чтоб прибрать за дружком?

- Э, ты так не базарь!

“Конечно” - устало подумала приютская, выжимая тряпку в ведро. Вода там от крови была уже темно-бурой.

- Мне надобно в убо’рную, - вдруг шепнула подруга. - Хочешь со мной?

Маришка подняла глаза, и Настя многозначительно кивнула на сбившихся гурьбой сплетниц. 

Варвара с подружками сидели подле ведра, так близко прижавшись друг к другу, что было не разобрать где чьи косы, где чьи руки. Словно змеиный клубок в змеином гнезде. 

На Маришку накатила обида. И ведь она должна их бояться.
“Ничего, сегодня ты уберешься отсюда куда подальше” — твердо сказала она сама себе. - “А их… пущай Мышеловы придушат, да утащат в нору свою полумертвые твари…” — девчонка, похолодев,  покосилась на Настю. Та нетерпеливо переминалась с ноги на ногу рядом. 

- Ну так чего? - повторила подруга. - Ты пойдешь?

- Я… не, нет, - она вдруг поднялась на ноги, и схватив Настю за руки,  прошептала ей на ухо - Послушай!

Настя вздрогнув, попыталась отстраниться, будто зная наперед — понимая, что за этим последует.

- Я… я не шутила! - Маришка крепче вцепилась в подругу. - Я действительно хочу бежать! Нет-нет, прошу, послушай! Это плохое место, ты сама знаешь. Чувствуешь. Чувствовала еще, когда мы лишь подъезжали к усадьбе…

- Ма’ришка! - прошипела Настасья, пытаясь оттолкнуть девчонку, но та вонзила ногти в ее запястья. - А-aй, пе'рестань! 

- Нет, выслушай меня! Хочешь жить в приюте, пожалуйста, мы найдем другой. В каком хочешь городе… Хочешь, доберемся до столицы? Хочешь поселимся там? А когда достигнем брачного возраста, нас выпустят на волю! Начнем новую жизнь. Прямо в столице…

- Ма’ришка, п’риюты вывозят из го’родов! К тому же никто не станет п’ринимать беглянок, нас п’росто во’ротят назад! Это все так бессмысленно…

- Тогда станем жить будто взрослые, всем будем говорить, что нам уже…

- Хватит! - Настя вырвала руки. - Это ду’рость! Это бессмыслица! Без г’рамот, без денег! Все в’ремя ск’рываться от Тайной Канцеля’рии! Это не жизнь!

- Это лучше, чем то, что нас ждет здесь…

- Ты, - Настя ткнула ее пальцем в грудь, и Маришка охнула от боли. - Кап’ризная ду’ра, не знаешь, что может ждать тебя там!

Настя круто развернулась и бросилась к двери. Ее шея пылала.

- Кажись, даже единственная подружка дала отворот поворот - раздался позади издевательский голос Варвары.


* * *


В нужник Настасья чуть ли не бежала. Нигде подле трапезной его не оказалось. Девчонка пришлось подниматься наверх.

На пути не встретилось ни одного человека. Лестница и коридор были пусты, и то заставляло Настю чувствовать себя неуютно. Тревожно.

Но куда сильнее в ней клокотала ярость. Сжигая пожаром все остальное.

Маришка была дурой! Безмозглой. Капризной. И как ей только удалось такой вырасти — здесь, в приюте?

Настя шла вдоль перил галереи, глядела вниз на слабо освещенную бледным  светом парадную залу. И зубы болели от того, с какой силой она их сжимала.

“Дура. И... лгунья.”

Маришке не по душе тычки приютских. Она боится чудовища под кроватью. Слабачка, живущая в своем выдуманном мирке. Она не знает, чего бояться.

Настя добралась до ватерклозета без происшествий. Гордо вздернув нос, и не думая озираться по сторонам. Этот дом - теперь ее дом. Она в нем не пленница, не жертва - хозяйка. В чем бы его не пытались уличить Маришка, Володя - он им не враг. Он их крепость, надежда. Настя - единственная из них, кто хотя бы попытался принять “Паучье княжество”, смириться с ним, полюбить - и, разумеется, в конечном итоге полюбит, как родное гнездо, как очаг. Она единственная удосужилась осознать: чем дальше от города - тем безопаснее. Никого лишнего. Никаких странников, никаких прохожих. Здесь знаешь, кого остерегаться, кому доверять. Никаких чужаков. Никаких неожиданностей. Лишь горстка озлобленных детей - знаешь их как облупленных, всегда ведаешь, чего от них ожидать...

“А пустошь?”

Она взглянула на себя в зеркало. Черные пятна по краям стекла - будто причудливая старинная рама.

“Ну пустошь, и что ж, какая ерунда”

Она улыбнулась своему отражению. Получилось вымученно и злобно. 

Но ничего.


Хорошенькое личико. Высокий лоб и преогромные глаза. Еще полтора года и она навсегда покинет стены приюта. Каких-то два года, что это в сравнении с четырнадцатью, какие уже удалось пережить. Настя выйдет замуж, уж личико сослужит ей хорошую службу. Быть может даже за Александра… А ежели нет? Ну коли нет, тогда… Тогда она отыщет хорошего, доброго купца-иноземца. И уедет. Навсегда уедет из своего прошлого. Из Империи. Только полтора года. Почто ей куда-то сбегать? Примыкать к Революции, становиться неверной, изменницей? Всю жизнь скрываться, бояться показать себя людям? 

Ежели каких-то полтора года - и весь мир смиренно ласкается о твои щиколотки.


Ни Маришкины выдумки, ни Володины - ничто это не стоит тех рисков, к каким они силятся ее склонить.

Александр… Александр мог бы убедить ее, но…

Она уже решила. Быть может прямо в эту секунду, а быть может раньше. Но окончательно. 

“Сколько еще таких Александров у тебя будет.”

Настя сполоснула руки. Остудила влажными ладонями щеки, и те загорелись румянцем. Да, она была так прелестна.

Оказавшись вновь в коридоре, Настя прислонилась к окну. Вдохнула полной грудью морозный воздух, сочащийся из неровных, широких щелей.

Пустошь. Пустошь. Пустошь.

Она была так бела, что колола глаза. Покрытая тонкой корочкой инея, блестящего, переливающегося в свете окутанного дымкой солнечного круга. Неужто к ней невозможно привыкнуть? Она ведь тоже - по-своему красива. Хороша. Словно неполированная слюда. 

“Маришка... Маришка дура. Пусть, ежели хочет, уходит. Одна”

Стекло холодило лоб. Настя чувствовала, что слезы щипают глаза. Но решение принято.

От дум ее отвлек возникший на границе пустоши силуэт. Там где снежное поле встречало серое небо. 

Настя прищурилась. 

Неужели уже воротился учитель? Так скоро? 

Силуэт вдалеке был окутан клубами дыма. Двигался быстро.

“Пароцикл?” — ее сердце кольнуло.

Кому придет в голову забираться в такую даль? Быть может он из деревни? 

"Он точно едет сюда"

Девчонка спешно сбежала по лестнице - по-прежнему пустой: ни души вокруг. Она хотела было свернуть в пристройку:  трапезную, притаившуюся прямо за парадной залой - рассказать о пароцикле Маришке, остальным. 

Но на полпути остановилась.

В зале, на лестнице, в галереях-балконах - даже тех, что торчали под самым потолком — не было совсем никого, кто бы мог за ней проследить? 

“Не суйся в это” - сказала она себе.

Но… Ей так хотелось, кто этот человек на пароцикле. Откуда он? Чего ради приехал?  

Что за вести он может нести?

И что вообще творится там — во внешнем мире? 

Во двор Настя выскочила как раз вовремя — пароцикл тормозил у ворот.

Наездник был грузным, в черных форменных брюках, жакете, на нагрудном кармане — серебрянной нитью вышита “П”. Такая же красовалась и на фуражке.

“Письмоносец”

Приютская сбежала вниз по ступеням, бросилась по гравийной дорожке к воротам. Сердце колотилось, трепетало в груди. 

- Д-доб'рый день, господин, - она прижалась лбом к чугунной решетке. Дыхание сделалось сбивчивым и тяжелым. - Чем могу я услужить вам?

- А вы, сударыня?.. - он принялся неловко слезать с пароцикла.

- Служанка! Тут покамест недавно, - девочка улыбнулась кокетливо, но слегка нервно. Поспешила исправиться, игриво разгладив подол коричневого платья. - А вы из деревни?

- Чаго? Не-ет, конечно нет, - он по-простецки улыбнулся, показывая ямочки на щеках. - Я-то это… городской.

- О-о! Какие вести слышно? - Настя примерила на себя все очарование, на какое только была и способна. Но она так переживала… - Ах, ‘расскажите, ‘расскажите все, что знаете! Тут так тоскливо…

Приютская тараторила, будто трещотка.

- Э-э, - мужчина, казалось, не сразу разобрал ее слова. - Прошу меня извинить, сударыня, - письмоносец досадливо потер подбородок. - До вас так долго ехать. У меня так много еще адресов…

- Ну самую-п’ресамую малость… Что слышно из дво’рца?

- Из… дворца, госпожа?

- Об Импе’рато’ре и Импе’рат’рице быть может?

- О, - мужчина опешил. - Уж и не знаю, чем тут вас порадовать. Я-то ведь не сильно о таком ведаю… Моя жена бы вам рассказала, а я…

- А в го’роде как? Он далеко?

- Далеко ли? А вы…

- Не отсюда! - быстро нашлась девочка, улыбнувшись еще шире. Щеки горели. - Недавно п’риехала,  и издалека, толком еще никак не запомню где тут что, и как…

- А… Так, ну да, далековато будет, - мужчина открыл сумку-планшетку, - Послушайте, мне право надобно обратно. Еще много работы и…

- Ну хоть капельку вестей, господин, - взмолилась Настя, нервно оглядываясь на парадные двери. - Самую малость.

- Так ничего нового-то ведь и не случилося, - мужчина вытащил конверт. - Я право не знаю, чагой можно вам рассказать-то...

Настя разочарованно выдохнула. 

Прошу не огорчайтеся, - письмоносец извиняющейся улыбнулся и  протянул ей конверт. - Вот, мне право надобно ехать. Дела-то сами собой не переделаются.

Приютская с мгновение в ужасе глядела на его руку, прежде чем спохватилась. Дрожащими пальцами она вцепилась в письмо. Сердце пропустило удар.

- Уж не обессудьте, - пробормотал мужчина, садясь на пароцикл.

- С-спасибо, - Настин голос дрожал. - Как соберетесь в наши края в следующий раз, подкопите для меня, пожалуйста, весточек!

- Непременно.

Он завел мотор, и пароцикл тяжело запыхтев, двинулся с места. Приютская еще несколько секунд глядела сквозь облако пахучего серого дыма на спешно-удаляющегося письмоносца, прежде чем сунула письмо в карман юбки и бросилась к дому.

“От дура!” - в сердцах сказала она сама себе. - “Как собралась его отдавать адресату?”

Настя сжала письмо в кармане и, полушага не дойдя до парадных дверей, развернулась и бросилась с крыльца прочь.

Руки так и чесались. Конверт обжигал пальцы. Неужто она не станет читать? Ее ведь могли увидеть. Усадьба, словно паучиха, пялилась на нее множеством темных двустворчатых окон. А ежели ее видели? И идут прямо сюда, неужто наказание придется получить незаслуженно?

Настя хотела спрятать послание в комнате. В послеобеденный отдых позвать Маришку, Володю - прочесть его вместе. Володя бы что-нибудь с этим придумал, решил бы как подбросить письмо незаметно. Никого так и не выдав.

Но ведь ее могли видеть!

“А быть может там ничего нет особенного, пустая чиновничья формальность..”.

Настя прижалась спиною к холодному камню стены. Щеки раскраснелись, она дышала через рот - от быстрого бега прерывисто и часто. Пальцы теребили плотную пергаментную бумагу.

“Прочти его!”

Она ведь все могла бы запомнить. Ежели внутри что-то важное - она передаст остальным.

“Дура! Зачем вообще надо было спускаться?”

Когда она вытаскивала письмо из кармана, ее пальцы так сильно дрожали, что то едва не упало на землю. Она оглядела конверт. Его запечатывал темный сургуч. 

“Незаметно его не открыть...”

Настя таращилась на послание, не в силах решиться. Откроет - обратно не запечатать. Не откроет - все равно отдать его адресату не выйдет.

“Быть может сделать вид, что его и не доставляли?”

Коли никто не заметил приезда письмоносца - некому и знать, о том, что послание прибыло в усадьбу. Ежели это что-то неважное, о нем и не подумают. А ежели важное… Что ж пришлют другое. Быть может письмоносцу достанется - от этого Насте стало до крайности стыдно. Но она не могла не признать:

“Лучше ему, чем мне”

Настя еще раз оглядела конверт. Тепло-молочная шершавая бумага, синяя, почти черная печать с выпуклой “П”, украшенной вензелями. 

Девчонка сорвала печать и развернула послание.

От волнения строчки пустились в пляс перед глазами. Сосредоточиться было почти невозможно. 

Приютская дернулась, когда сбоку раздался хруст гравия. И в мгновение, когда она оторвала взгляд от послания, письмо вырвали из ее пальцев.

- Вот ты и попалась, моя лас-сточка!

Смотритель вцепился ей в руку, загнав 
в нежную девичью кожу грязные ногти. Настя всхлипнула, пытаясь вырваться. Но уже понимала - то уже было совершенно пустое.

- Как с-славно, что разлука наша была совс-сем недолгой, - прошипел Терентий ей прямо в лицо.





P.S. Мои любимые читатели - прошу прощения за такие долгие перерывы. Пишу так быстро, как только могу. Но мне нужно оставлять на какое-то время текст, отдыхать от него, чтобы глядеть потом свежим взглядом - убирать все лишнее, делать его только лучше. Для вас

© Маша Понизовская,
книга «ПАУЧЬЕ КНЯЖЕСТВО 18+».
Комментарии
Упорядочить
  • По популярности
  • Сначала новые
  • По порядку
Показать все комментарии (8)
Шизофреник
10.
Потрясающе! Как всегда невероятно интересно! Напряжение в начале главы, вся это тягость и тошнота, меня кажется саму мутило, а после в конце главы - страх, волнение, потные руки - и все это как бы я и в то же время нет! Жду, ооочень жду продолжение!
Ответить
2021-07-21 05:43:22
2
??зачем тебе моё имя
10.
я очень давно не ждала так продолжения, как сейчас
Ответить
2021-09-23 18:40:31
3
Валентина Старшинова
10.
Похоже, Терентий все же изнасилует Настю. ... Захватывает сюжет. Что же будет дальше.....
Ответить
2021-10-13 10:01:03
Нравится